Толстые стены Азова монументально высились впереди, в версте. Толстые, высокие, мощные, казалось, никто и ничто не сможет одолеть их. И разрушить. В какой-то момент Валую подумалось, что и заряд, заложенный казаками под фундамент, не осилит такую громаду. Пощекочет, как граната с фитилем, пятку огромной скалы, и все. Отбрасывая неправильные мысли, он оглянулся на растянувшуюся сотню. Казаки тревожно поглядывали на стены, ни шуток, ни болтовни. Даже брательник Борзята, выглядевший непривычно тихим, с молчаливым прищуром озабоченно рассматривал крепость.

Над стенами вились тонкие прозрачные облака. Вытянутые вечерние тени от них гуляли по мрачно топорщившимся зубам-бойницам. Огромная, хоть и наполовину разваленная земляная насыпь поднималась за спиной. Оплывший, умирающий от старости и боли великан. Последний раз ее развалила крепостная артиллерия неделю назад. Готовясь к решительному штурму и не желая тратить казачьи силы на бесполезную теперь работу, атаманы не стали восстанавливать насыпь. Главную задачу по отвлечению внимания она уже выполнила – два подкопа готовы, и сейчас подрывники, матерясь в тесноте земляных пещер, устанавливали на только им ведомые места последние бочки с порохом. Про тот лаз, что подходил к противоположной стене крепости, казаки Валуя знали понаслышке, зато к тому, что начинался почти у их ног, имели самое непосредственное отношение.

Всю дорогу, пока приближались к крепости, им встречались казачьи части, готовящиеся к штурму крепостных стен. В отдалении от Азова бойцы скрепляли вместе длинные, по двадцать-двадцать пять саженей, дробины, вязали на толстых веревках, заканчивающихся тройными крюками, узлы, чтоб сподручнее было взбираться. Кто-то задумчиво поправлял острие сабли о камень. Некоторые чистили и заряжали самопалы, другие у реки намывали коней… Кто-то, присев в сторонке, тихо молился. Все казачье воинство готовилось к решительной и, может быть, самой главной в своей жизни атаке.

Братья Лукины, остановив лошадей у безлюдного сейчас подземного хода, одновременно уставились на крепость. Позади, стараясь производить как можно меньше шума, расседлывались казаки. У Валуя снова собралось почти полное подразделение. После доклада о последних событиях в шалаше у Ивана Косого тот укомплектовал сотню еще тридцатью верхоконными, оставшимися от разгромленного отряда Василия Корыто. Сам бывший сотник тоже перешел под начало Валуя.

На этот раз Лукин не возражал. Вечером при последней встрече с атаманами Иван Косой, приобняв Валуя за плечи, отвел в сторону от толпившихся перед его шалашом станичников:

– Где думаешь дальше биться? Желание какое есть? – он поджал попорченные свежим шрамом губы.

Лукин пожал плечом, словно удивляясь вопросу:

– Конечно, хотелось бы в пролом с первыми казаками рвануть, – слегка волнуясь, признался он. – Мы давеча с товарищами обсуждали – все желают.

Атаман чуть отстранился, пристально вглядываясь в чистые глаза Лукина.

– А ты понимаешь, что из первых многие погибнут?

Валуй смотрел перед собой спокойно, лениво покусывая травинку. Но тут на секунду задумался: все-таки за всю сотню отвечать. Мимо промчался на лоснящемся, откормленном коне незнакомый казак, обдав их запахом конского пота и пылью. Позади, в шалаше, спорили о чем-то атаманы. В отдалении, у стены, рысачили на конях малые из-за расстояния станичники. На помятой копытами траве безмятежно ползала зеленая ящерица. «Словно и нет рядом опасности от лошадиных и человеческих ног. То ли бестолковая, то ли храбрая без меры, – подумал Валуй. – Словно и смерти для нее нет. А ведь так и есть, нет смерти-то. Отченаш брехать не будет. Иначе ради чего живем? Чтобы умереть? Нет, не может быть такого. И в гибели есть смысл, если за дело пропадаешь». – Выплюнул травинку, поднял на атамана твердый взгляд:

– Чаво тут понимать? Где враг, там и казак. На все воля Божья. Суждено погибнуть, значит, так тому и быть. Сам знаешь, семи смертям не бывать, а одной не минуешь.

Опустив руку, Иван Косой повернулся к Лукину здоровым глазом.

– Рад слышать слова не мальчика, а матерого казака. Я, честно говоря, ожидал, что ты так скажешь, а потому перед Татариновым поручился за тебя и ребят сотни. Атаман собирает самых отчаянных на штурм, тех, кто в пролом ворвется. От нас ты со своими пойдешь.

Валуй крепко сжал губы. От внезапно накатившего волнения разом вспотели ладони. Только сейчас он окончательно осознал: то, о чем так долго мечтал, грезил, – свершилось. Он и его друзья – в числе первых. Больше и мечтать не о чем.

– Ну, уважил, атаман. Выживу, первого сына твоим именем назову. У меня к этим бусурманам личные счеты.

– Знаю, – казаки остановились друг напротив друга. Атаман привычно сунул руки за кушак. – Про личные счеты, когда в бой казаков поведешь, забудь. Тут лучше без тяжести на сердце, она помешать может.

– Да знаю я…

– Ты не перебивай, а слушай, когда старшие говорят.

Почувствовав, как затеплилось в кончиках ушей, Валуй быстро кивнул.

– То-то, – Иван Косой враскачку прошелся по тропинке, Валуй двинулся за ним. – Ты в раж входить умеешь?

Валуй задумался. Сразу всплыли перед глазами отцовские наставления. Вспомнил, как уходили в чекан на несколько дней. Отец гонял братьев до изнеможения. Потом усаживал под раскидистой ивой и заставлял заново переживать события дня. Оценивать поступки, решения, находить ошибки, мысленно их исправляя. Затем начинал дыхательные упражнения, заставляя часами сидеть или лежать неподвижно и пристально наблюдая за сынами. И тут же резко объявлял тревогу, загоняя Валуя с Борзятой в реку. Уже на бегу вытачивали изнутри тростинки и, с разбегу нырнув в зеленеющую от ряски воду, устраивались на мелководье, дыша через них.

Чему только не учил отец! А сабельные бои, в которых он требовал полного погружения в схватку, хоть и учебную, деревянными мечами. Заставлял забыть, что перед тобой брат. Учил видеть врага, ненавистного до зубовного скрежета. И все чего-то ждал от них, выискивая в поведении и движениях братьев только ему известные признаки, наблюдая и анализируя. Парни рубились бешено, забывая обо всем, не чувствуя боли и не ведая времени. Пока не падали изнеможденные, покрытые синяками и ссадинами на землю. И только много позже, когда мальчики стали юношами, отец объяснил сынам, что чувство, просыпающееся в тот момент, когда кончались силы в руках, и казалось, больше ничто не заставит их поднять саблю, а она все равно неведомо каким образом вопреки всему снова и снова била и била… И парни не только видели и угадывали следующий удар соперника, но и, словно замедляя время, отбивали оружие только напряженными мышцами руки. И совершали такие прыжки и перевороты, какие никогда бы не смогли сделать в обычном состоянии. Это и есть тот самый раж, о котором у казаков ходили легенды. Догадавшись, что не ведает, сможет ли повторить ощущение боя, появляющееся в редкие минуты прошлых учебных схваток, ответил честно.

– Не знаю. С отцом когда тренировались, он рассказывал, как это делать, учил, и вроде что-то получалось, но как-то в бою не вспоминалось пока, может, угрозы большой не было.

– Может, и не было. Сегодня повспоминай все, чему тебя батя и дед учили, завтра пригодится.

– Добро, попробую. И ребятам накажу, нехай вечерком память напрягут. Авось кому-то и поможет.

– Тогда давай протцеваться. Увидимся завтра, нет, один Господь знает, – Иван, крепко обняв казака, трижды по обычаю расцеловал.

Валуй уходил от него задумавшийся и серьезный. Радости от новости не ощущал, первые восторги уже ушли, на смену появились трезвая забота и желание сохранить жизни своим ребятам. По системе Спаса казаков тренировали с детства почти всех, если только семья была не из пришлых, недавно принятых в казачье сословие, но постигнуть основные умения науки характерников удавалось хорошо, если десятой части казачат. И лишь единицам она давалась во всей своей глубине и волшебных, как казалось посторонним наблюдателям, возможностях. Бывало, казак узнавал о том, что владеет характерничеством, неожиданно для себя. Вдруг в бою, входя в раж, замечал, как отскакивают пули от кольчуги, рассчитанной на защиту против стрел, и движения врага становятся тягучими, легко просчитывающимися, словно они существовали в этот момент в разных временных измерениях…

Вечер утихал. Кровавая краска залила синеющее небо на закате. Огромный край солнца, еще выглядывающий над древними водами Дона Ивановича, зацепил последним тусклым лучом выщербленный край крепостной стены, и на нее будто опрокинулся горшок с охрой.

Придерживая волнующегося каурого, Валуй поглядывал на высоченные стены, вспоминая уверенность взрывника Арадова и пытаясь вызвать то же чувство у себя.

Пока не особо получалось. Стены выглядели непоколебимыми и вечными. Борзята, неслышно спрыгнувший с замершего скалой пегого, сдвинул на затылок шапку. Легкий свист обернул Валуя:

– Неужто и правду взорвет…

– А тебе се не верится? – Семка уже сидел в стороне, по-турецки скрестив ноги, и, прищуриваясь, тоже поглядывал на алеющий в закатном солнце верхний краешек стены.

– Такая махина…

– Ниче, – успокоил близнеца Михась, – деды и не такие твердыни брали. Возьмем и эту.

– И в этой уже бывали, силов тогда не хватило[79]. Выбили поганые. Янычары! – Муратко прихлопнул коня по крупу, и тот неспешной рысью потрусил к собираемому у реки табуну.

Из перелеска вышли и направились в их сторону взрывники. Возглавляя процессию, катился на коротких ногах, упрятанных в широченные шаровары, старый знакомец казаков Иван Арадов. Издалека признав станичников, разул ыбался:

– Никак совесть замучила, и решили-таки подсобить копателям? – Иван первым обнял Валуя.

Трижды расцеловались. Два молодых казака, сопровождавшие взрывателя, бережно опустили на землю тяжелый моток запального шнура, пропитанного «каменным маслом», которое турки называли нафтью. Скромно остановившись поодаль, они тихо поглядывали на довольных встречей станичников.

– Я смотрю, вы и без нас неплохо справились.

Улыбаясь, приблизились и остальные знакомцы Арадова: Пахом, Борзята, Космята, Семка…

Атаман, терпеливо дождавшись, пока традиционные объятия сойдут на нет, кивнул на прореху лаза:

– Неужто докопались?

Арадов усмехнулся:

– А ты думал, без твоих орлов не осилим?

– Ну почему? – смешался Валуй.

Арадов стал серьезным:

– Ох, и тяжко было. Два раза проход обваливался. Заново начинали. Казака одного придавило – насилу вытащили, слава Богу, – он широко перекрестился, – жив. Вот осталось шнур кинуть и запалить… – Он оглянулся на устраивающихся по-походному, кружками, казаков сотни. – А вы чего здесь? Задание какое, че ли?

Валуй оглянулся на сотню, взгляд отвердел:

– В пролом пойдем вместе со всеми рыскателями, первыми.

Взрывник по-новому глянул на Валуя:

– Видать, неплохо бились, раз такое дело доверили.

– Подраться малость пришлось, – подтвердил Борзята. – Татарам перепало по горлышко!

– Ну, дай Бог и в крепости вам выжить! – обернувшись, Арадов махнул рукой помощникам. – Айда в лаз.

Пока они подходили, он неуверенно потоптался рядом, почему-то молча и, показалось, как-то неуверенно. Дождавшись парней, Иван вдруг выпрямился и трижды, шепча молитву, перекрестил атамана и его казаков. Тут же отвернулся. И, ссутулившись, первым нырнул в подкоп. Казаки переглянулись и тоже ничего не сказали.