Еще один горячий, изматывающий день начинался как обычно. Ясырок[77] подняли на рассвете. Так было всегда, и Красава бездумно и привычно скинула распухшие ступни на голую утоптанную землю барака, затерянного в глубине азовских улочек, где ее держали вместе с еще двумя десятками таких же рабынь. Ясырки, на ходу подпоясываясь, выходили во двор, огороженный высоким дувалом. Злющая Феруза, надсмотрщица – женщины боялись ее даже пуще хозяина, которого видели-то всего несколько раз, – не церемонясь, вытянула отстающих кнутом по худым спинам. Красава успела проскочить чуть раньше, и хлесткий удар ей не достался.

Верхний край поднимающегося из-за крепости Ташкале[78] солнца, еще прохладного и нежного, слегка золотил округлые вершины каменных строений дворца паши, видневшегося отсюда совсем недалеко – саженях в трехстах. Несмотря на близость к центральной крепости города, вокруг высокого забора не раздавалось голосов и почти не ходили прохожие – эта тупиковая улочка отходила от центральной, ведущей ко дворцу. Раз в день здесь появлялись тощие и темноволосые, непонятно какого народа мужчины-рабы, тянущие арбы, в сопровождении трех или четырех воинов. Молча погрузив приготовленные женщинами глиняные блоки, сутулясь, утягивали груз за ворота. Говорили, что блоками турки укрепляли стены крепости. И снова пусто, тихо, а постыло так, хоть горлицей кричи.

Сегодня глина казалась Красаве особенно вязкой и тяжелой. Кое-как выдирая из холодной вязкой массы, перемешанной с соломой, босые ноги и не замечая ноющих раздутых от постоянной работы ступней, тихо улыбалась, припоминая вчерашнюю встречу с Васильком.

Однажды ей повезло. Месяц назад Феруза выделила приметную девушку со страшным шрамом через все лицо, и Красава стала иногда выходить за ворота двора-темницы, когда отправлялись за продуктами. Девушка так и не поняла, чем руководствовалась турчанка, вызвав ее из строя вместо одной из двух давно закрепленных за доставкой продуктов рабынь-гречанок. Потом подруги предположили, что причина в ее шраме – пожалела Феруза убогую. Красава так не считала. Ну да, шрам. Так и что? Зато не в гареме у потного Наиля, и здесь – в Азове – никто из турок на нее не позарился. Ни разу девушка не пожалела, что покалечила себя. Зачем красота, если через нее одни беды. Замуж ей теперь не выходить. Да и за кого? Что-то не особо-то много женихов вокруг отирается. И никакая она не убогая. Руки-ноги целы, голова тоже на месте. А значит, не все потеряно. И родные казаки рядом, совсем недалече, версты не наберется. Она незаметно вздохнула, занимая место рядом с подругами.

За все месяцы плена Красава ни разу ни заплакала на глазах у турок, не обратилась с просьбой, не поругалась с другими рабынями. Выносливая от природы, как большинство казачек, она работала честно, не прячась за других и не хитря. По-другому не умела. Это заметили, и, как догадалась девушка, со временем ее имя стало вызывать у хозяев не то чтобы уважение – такого понятия по отношению к ясыркам в головах османов просто-напросто не могло появиться, – но, во всяком случае, ее перестали лишний раз тыркать. Правда, теперь, из-за Красавы, греческая колония еще больше возненавидела скопом всех четырех русских женщин. Однако выказывать неприязненное отношение напрямую они не рисковали, опасаясь разозлить турок, да и связываться с дружными русскими лишний раз тоже не рвались.

И хоть корзина с лепешками для охраны и кувшин с похлебкой ясыркам до изнеможения оттягивали ослабевшие девичьи руки, она находила удовольствие в этих походах. Все-таки не топтать измученными ногами опостылевшую глину. Да и люди какие-то встречались. Здесь, за забором, вечно хмурые и всем недовольные рабыни: гречанки, болгарки, персиянки, валашки очень быстро перессорились, и большая часть их почти не разговаривала друг с другом. Веселой и общительной Красаве, сохранившей неунывающий нрав даже здесь, в плену, терпеть эти непонятные и незнакомые ей отношения было еще тяжелей, чем невыносимую работу. Красава держалась двух русских сестер Галы и Варвары Максимовых, не приглянувшихся туркам из-за выпирающих нижних зубов, и казачки Дуни, сильно косящей глазами и оттого тоже избежавшей судьбы наложницы.

Вечерами женщины, занявшие соседние лежаки, тихо переговаривались, стараясь, чтобы их разговоры не разобрали соседки. Не хотелось посвящать посторонних в отчаянные и смелые мечты и надежды на спасение. К тому же они могли донести Ферузке. Та не будет устраивать следствие, а просто отдаст солдатам. При Красаве в казарму, что располагалась вроде бы в соседнем дворе, увели двух девушек, провинившихся тем, что не слишком усердно, по мнению надсмотрщицы, месили глину. Назад они не вернулись. Что с ними стало, оставалось только гадать.

Продукты они получали на кухне, соседствующей с внутренней крепостью. Грязный, вечно окутанный вонючими кизячными дымами и не самыми приятными запахами испорченной рыбы, из которой варили похлебку для рабов, глиняный барак примыкал к внешней высокой стене.

В огороженном от остального мира дворе под небольшим навесом у трех зинданов всегда дежурили два янычара. Чаще всего они или играли в кости, или подремывали, развалившись в тени под крышей. Иногда там появлялся всегда молчаливый горбун-раб с кувшином воды, поивший неведомых пленников. Янычары не обращали на него внимания, словно это не человек заходил во двор, а какая-нибудь забитая дворняга. Красаве очень хотелось узнать, кто же сидит в этих глубоких и страшных ямах (а вдруг какой знакомец), но случая долго не представлялось.

В один из выходов за продуктами Красава, уже получив все, что им причиталось, поджидала отлучившуюся по неведомым делам Ферузку. Чтобы лишний раз не маячить перед охранниками, она разместилась на крышках от зинданов, приваленных к стене. Здесь в это время суток образовался небольшой тенек, и она наслаждалась редкими в плену покоем и тишиной. От нечего делать Красава наблюдала за горбуном. Он только что вывернул во двор из-за барака, где, она знала, у турок был колодец. Поставив неполный кувшин между трех зинданов, горбун наполнил водой большую кружку, привязанную к веревке. И, заинтересованно поглядывая на любопытную девушку, спустил посуду в отверстие одной из ям. Девушка решилась. Робко оглядываясь на отвернувшихся охранников, Красава на цыпочках приблизилась к зиндану. Горбун обеспокоенно глянул сначала на янычар, потом на нее и, не углядев никакой угрозы, склонился надследующей ямой. И вдруг внизу кто-то тихо сказал мальчишеским голосом: «Молчун, будь человеком, принеси что-нибудь поесть, хоть косточку с кухни».

Красава вздрогнула и остановилась, прижав руки к груди. Голос Василька, братишки, она узнала бы даже в беспамятстве! Она не могла ошибиться. Вытянул пустую кружку из ямы, горбун, вопросительно поглядывая на девушку, наклонил над ней кувшин. В этот момент один из янычаров обернулся. Увидев ясырку в неположенном месте, охранник возмущенно зоцокал языком. Два других турка, одновременно оглянувшись, замахали ей руками. Мол, с ума сошла, к зинданам подходить. Красава, смиренно потупившись, поспешно отступила. Янычары успокоились. Мальчишка внизу еще что-то добавил, но она уже не разобрала. В ее опущенной головке моментально созрело твердое и окончательное решение во что бы то ни стало увидеть своими глазами узника ямы. Ради брата она готова на все, а вот если там не Василек – риск окажется напрасным. Только бы не обознаться!

С той поры Красава только и думала, как бы ей исполнить данное себе обещание. Подружки горячо поддержали девушку, и теперь по вечерам они жарким шепотом разрабатывали план. И каждый раз он спотыкался о дежуривших янычаров. От горбуна они угрозы не видели и, как потом оказалось, не ошибались – парень оказался добродушным и даже готовым помочь, несмотря на нешуточную опасность. А вот что делать с охранниками, женщины так и не надумали. Наудачу она потом пыталась пару раз приблизиться к ямам, но янычары в эти дни, как назло, попадались молодые, активные. Завидев ясырку у зинданов, сразу отгоняли ее. Увидеть Василька удалось только через две недели после того, как услышала его голос. Помог случай.

В тот день Ферузка с утра объявила Красаве, что после обеда они пойдут на кухню. Красава живо опустила глаза, чтобы не выдать вспыхнувшую радость. До полудня девушка трудилась так старательно, что одна из болгарок, женщина лет сорока с заячьей губой, топтавшаяся с ней в одной лохани, зло зашипела:

– И чего ты так стараешься? Думаешь, лишнюю тарелку нальют?

Вторая, ее землячка, поддержала шипящим шепотом:

– Она надеется, что ее солдатам отдадут, потешиться.

Обе, сдерживаясь, рассмеялись. Красава, в тот момент обдумывающая, как же ей подойти к зиндану незамеченной, даже не услышала болгарок. А те рассвирепели еще больше. Шипя и брызгая слюной, они обзывали девушку самыми погаными словами, за которые на воле наверняка поплатились бы, как минимум, здоровьем. Но, к их огромному неудовольствию, оскорбления отскакивали от невнимательной Красавы, как горох от стенки.

Наконец, женщины выдохлись, и почти тут же девушку подозвала Ферузка, появившаяся со своим обычным кнутом в руке.

На кухне, как всегда, все шипело, пыхтело, резалось и чистилось. Младшие повара и их помощники – свободные, но бедные турки – суетились на кухне. Фигуры в грязных фартуках и широких штанах мелькали в дверном проеме, открытом настежь. Над вываленной прямо посреди двора кучей желтой, сухой воблы и тарани жужжали жирные зеленые мухи. Двор был забрызган вонючей желчью и густо засыпан чешуей, будто снегом. Один из поварят разделывал рыбу широким, коротким ножом. Набитая рука расправлялась с рыбой в три коротких движения, после чего готовая воблешка улетала в приготовленную корзину.

Ферузка проследила за хмурым поваром, залившим в приготовленную тару положенное количество черпаков похлебки. Сама отсчитала лепешки для охраны и вдруг, как-то по-новому глянув на Красаву, незаметно подобрала валявшийся у дверей еще зеленый лопух: наверное, какой-то посетитель кухни выбросил. Встряхнув помятый лист, турчанка зачем-то оглянулась, словно опасаясь слежки. Девушка с удивлением наблюдала за надсмотрщицей, пока не догадываясь, что же ей ждать от необъяснимого поведения Ферузки. Неожиданно, незаметно обернув лопухом кусок лепешки, та сунула сверток в руку ясырки:

– У тебя там кто? – она кивнула на зиндан.

От изумления девушка открыла рот, но горло выдало только сипенье. Вопрос застал врасплох. Она-то думала – никто ничего не знает. И пока соображала, что бы ответить, Ферузка уже утопала к калитке, ведущей на улицу. Похоже, ее не особо-то и интересовал ответ рабыни.

Еще не отойдя от удивления и страха разоблачения, Красава медленно приблизилась к стенке двора, где всегда дожидалась возвращения надсмотрщицы. Мысли путались, пальцы дрожали. «Не дай Бог, заложит. Конец и мне, и братику, если это он, конечно». Раздумывая, что же это случилось с обычно не склонной к душевности Ферузкой, она присела на приваленную к стене крышку от зиндана. Дыхание медленно восстанавливалось. Но руки никак не успокаивались: пальцы так и рыскали по ткани мешковатой кофточки, такой же, как и у остальных пленниц.

И только тут заметила: под навесом, где чаще всего дежурили янычары, никого. Она быстро осмотрела двор. Охранники нашлись в его дальнем конце. Один развалился в тени высокого дерева, второй тряс кувшин с костями, недовольно поглядывая на груду рыбы во дворе. Им не нравился запах! Еще бы, вонища стояла, как на помойке.

Это был шанс! Если она им не воспользуется, то потом никогда себе не простит! «Только бы горбун не опоздал сегодня», – одними губами шепнула девушка и тут же увидела его. Водонос, не торопясь, выходил из-за угла кухни. «Быстрее, пожалуйста!» Красаве казалось, что сегодня он нарочно еле двигается.

Горбун заметил девушку. Кивнув ей, поставил кувшин у зинданов. Пока раб, наклонившись, наполнял кружку, Красава одним движением скользнула к нему, как когда-то на катанках по льду, в детстве. Повар, чистящий рыбу, сидел спиной к ним и видеть, что происходит у ям, не мог. Янычары, в этот момент увлекшиеся спором, тоже не смотрели по сторонам. К тому же яму немного загораживала рыбная куча. Если присесть, так и вовсе не видно.

Горбун выпрямился с полной кружкой воды… и оторопело уставился на присевшую рядом девушку.

– М… м… – замычал он возбужденно, но тихо, грязный, кривой палец вытянулся в сторону охранников.

Красава подняла на него умоляющие глаза:

– Горбунчик, миленький, там, в яме, наверное, мой братишка. Разреши, я только одним глазком гляну.

Водонос оглянулся на янычар. Они по-прежнему выясняли отношения. Один с кувшином в руках что-то яростно втолковывал товарищу. Тот, злобно поглядывая на напарника, не соглашался.

Горбун мыкнул еще раз, и в этот раз мычание прозвучало разрешающе.

Девушка метнулась к яме…

Глина, залитая ледяной, из колодца, водой, сводила ноги, солома сегодня особенно колола ступни, но Красава мужественно сжимала зубы, стараясь, чтобы охранники и Ферузка, только что присевшая на лавку у стены, не заметили, как ей трудно. Сочтет охранник, что она недостаточно старается, и, кто знает, может, Ферузка больше не возьмет ее с собой на кухню. Ради того, чтобы еще раз кинуть умирающему от голода брату какой-нибудь еды, хотя бы кусок прогорклой рыбы, она готова вытерпеть и не такие мучения.

Красава подняла ногу повыше, стряхивая налипшую на шароварах глину. Болгарка злобно покосилась. Задумывавшаяся девушка даже не заметила. «Что же тогда произошло с Ферузкой?» – снова попробовала определить для себя Красава. Он считала, что от того, насколько верно поймет мотивы необычного поступка надсмотрщицы, зависит очень многое. И прежде всего возможность еще одной встречи с братом. Да и как теперь вести себя – тоже не понятно. То ли можно, уже не боясь Ферузки и не оглядываясь, спокойно искать подступы к яме с братишкой, то ли на бабу накатила минутная слабость и впредь не повторится. Прикроет она в случае чего, сделает вид, что не заметила, поднимет крик? Кикимора болотная ее знает.

Мнения русских подруг разделились. Сестры Максимовы считали, что это временное помутнение, лучше плюнуть на нее и забыть. И рассчитывать только на себя. Казачка Дуня не соглашалась. «Я бы еще разок попробовала, да прям при ней. А вдруг и верно, совесть у злюки проснулась. По-другому не проверишь».

Рядом в лохани с глиной сегодня опять топтались враждебно молчавшие болгарки. Изредка зло поглядывая на Красаву, они хмуро поднимали ноги в корыте. Но задираться не решались. Чего стоят оскорбления или смешки, если русская на них не реагирует?

Красава постепенно склонялась к Дуниному варианту. Скорей всего, она так бы и поступила. Но в одну минуту обстоятельства коренным образом изменились.

У внешней стены крепости громыхнуло! Да так сильно, что надсмотрщица подскочила, словно укушенная змеей, а охранники, покрепче перехватив древки секир, завертели головами, пытаясь сообразить, что произошло.

– Никак гром такой, – одна из болгарок растерянно остановилась. – А, как думаешь?

Вторая, уперев руку в бок, засмотрелась в сторону невидимой отсюда Ташканской стены. Там клубилось темное дымное облако. Обернувшись, многозначительно протянула:

– Нет, не гром…

Красава тоже вскинула голову. Дым поднимался все выше, растекаясь по сторонам и захватывая новые участки стены. Девушка не сомневалась ни секунды: взрыв – дело рук стоящих под стенами казаков. Как она ждала этого! Ждала каждый день, каждую секунду. Дождалась. Это штурм крепости. И, судя по грохоту у стены, они уже здесь.

Охранники собрались в центре двора, о чем-то тревожно переговариваясь. Женщины застыли на том месте, где их застал гром. И вдруг громыхнуло еще раз, в другой стороне, и еще раз! Дымные шлейфы потянулись через весь город. И даже сюда, на холм начало потихоньку натягивать душную завесу. Барабанной дробью застучали выстрелы у стен, гулко бабахнули пушки, сначала разом, затем забухали вперебой. За стеной двора, совсем рядом, раздался гулкий сигнал рога. Красава догадалась – сигнал тревоги для солдат. Размахивая кнутом, к ближним рабыням, прислушивающимся к звукам и вяло укладывающим приготовленную глину в формы, подскочила Ферузка.

– А ну, чего встали? Работать!

Ясырки распрямили спины. Красава, одним движением выпрыгнув из лохани, рванула к ним. Краем глаза заметила, что болгарки поспешили следом. Ферузка еще раз замахнулась на застывших женщин, но бить остереглась. Вместо этого она испуганно крикнула охранникам:

– Помогите! Чего застыли столбами, не видите, че творится.

Она выглядела растерянно. Не мудрено. Для нее такое развитие событий наверняка стало шоком: эти стены еще не видели бунта рабынь. Охранники, получив конкретное указание, наконец, перестали бестолково пялиться на окутанные пылью и дымом стены города. Красные сапоги янычар затопали, приближаясь.

Совместно с машущей кнутом, куда ни попадя, Ферузкой, отжимая ясырок секирами, они загнали женщин в барак. Глухо стукнул засов.

Ясырки, наплевав на угрозы, приникли к дверным щелям и маленьким отверстиям в стенах, служившим здесь окнами. Удивительно, никто не толкался и не ругался. Каким-то неведомым образом самые лучшие места у двери достались четырем русским девушкам. Те восприняли это как должное.