Ранеными из последнего боя вышли четверо. Помимо напоровшихся на колотые удары Никиты Креста и Дарони, левой руки лишился Афросим Пышнограй, казак Пахомовского десятка, и совсем молодой парень из другого десятка получил нож в грудь. Валуй распорядился отправить всех в лазарет. Трех казаков, погибших в последнем бою с отступающими татарами, и семерых, павших в схватке с основными силами врага, похоронили в тот же день вместе с остальными станичниками из тысячи Ивана Косого в братской могиле на высоком холме, с которого виднелся Великий Дон. И среди них опустили в могилу геройского Пешку.

Вечерело, на тихой речной волне белыми бусинками качались чайки. Мимо медленно на парусе прошел струг. Незнакомые казаки, завидев похороны, встали, придерживаясь за борта. Шапки, скомканные в кулаках, полетели вниз.

Валуй не смог сдержать слезы', хоть и спрятал ее от товарищей, отвернувшись.

Каждый воин из поредевшей тысячи кинул в могилу по горсти сухой земли. Все вместе засыпали могилу почти наполовину. Копатели – бойцы тысячи – еще немного поработали лопатами, и этого хватило, чтобы могила превратилась в небольшой холмик. Иван Косой сказал короткое слово: «Благодарим, други, за то, что себя не пожалели за наше дело». Помолчали скорбно. Напялив шапки, не торопясь разошлись.

Парни долго ходили потом как воду опущенные. Очень переживали за Пешку. Это он казакам победу обеспечил. А себя не уберег. Настоящий казак! Хоть и татарин.

Уже затемно добрались до временного лагеря, разбитого на небольшой полянке в лесу, неподалеку от стана Косого. Отпустив стреноженных коней пастись, выставили часовых. Ночь наваливалась тяжелая, сонная, уставшие за напряженный день казаки еле держались на ногах. Наскоро перекусив вяленой рыбой с кружкой воды, без сил попадали прямо на землю. Слава Богу, ни дождя, ни непогоды. Хорошо нынче на улице. И жара спала. Звезды десятками высыпали на темнеющем небе. Костров не зажигали.

Валуй, уже засыпая, прислушивался с тихому голосу Муратки Рынгача. Привалившись к кинутому перед кострищем бревну, тот вяловато рассказывал собравшимся вокруг молодым казакам:

«Денек-то получился на редкость боевым. Я таких, пожалуй, и сам не помню. Аж три сражения пережили. И с малыми потерями. Это, считай, повезло. Татар каждый раз врасплох заставали. В панике никто воевать не умеет, а крымчаки, давно заметили, ежели вдруг что не по их планам выходит, сразу половину запала теряют. Как и все восточные вояки. Вот янычары – те да! Те в любых условиях биться будут. Но тоже есть ограничение – устанут сильно, или, допустим, не кормят их второй день. Они бузу могут поднять: «Пока, мол, не покормите, воевать не пойдем». У одних казаков никаких заморочек нету. Казак если врага видит – то сразу бьет. А скоко его там и как силен – то дело десятое. Иной раз за счет токо нахальства и побеждаем».

На этих словах Лукин вырубился. Снилось ему поле, усыпанное побитыми татарами, и Муратко, почему-то высоченный, вылитый богатырь. И будто он один положил целую вражескую армию.

Следующий день казаки провели в хозяйственных хлопотах. С утра явился посланец от атамана с вестью о завтрашнем выходе к крепости – приближался решительный штурм. Вероятно, казаки добили подкоп, и бочонки с порохом заняли полагающееся им место под стеной. Валуй дал время станичникам привести себя в порядок. Да и то: одежонка обветшала в последних битвах, и сабли затупились.

Валуй расположился на новом бревне: бойцы под руководством Борзяты только что бросили его у догорающего костра. Брат опустился рядом. Зажмурившись от удовольствия, растер ладошкой грудь, видневшуюся в вырезе рубахи:

– Хорошо-то как, Господи!

Валуй, опустив иголку, осмотрелся, словно сам только что увидел и великолепную солнечную погоду, с утра балующую казаков, и тихий ветерок, неназойливо гуляющий между редкими кленами в стороне, и густую луговую траву, еще зеленую, но уже начавшую желтеть по верхушкам, склонившуюся по ветру.

– Да, – согласился он, – и верно, хорошо нонче.

Борзята вздохнул и замер, уставившись взглядом куда-то на верхний край видневшейся вдали крепостной стены Азова:

– Как-то наши родные? Живы ли?

Атаман повторил вздох брата:

– Будем надеяться, живы. Нам бы только узнать, куда их отправили, а там вытащим.

– Думаешь, после того, что с ними там сделают, они еще смогут жить дальше?

Валуй остановил движение руки с иголкой. Сказал строго:

– Должны жить. Чтобы там с ними не сотворили. Душу человеческую убить нельзя. Мы им поможем все забыть. Дом восстановим на острове, хозяйство заведем заново, отойдут потихоньку.

– Это так. Все сделаем. Были бы живы…

– А помнишь, утром, когда уходили, Василек уже почти проснулся, видно, хотел с нами напроситься, да сон повалил его.

– Малой же совсем. Что ему там было? Одиннадцать годков, – Борзята улыбнулся воспоминаниям.

– Сейчас уже двенадцать.

– Эх, нас бы дождался.

– Он крепкий! Он выдюжит.

– Где бы ни был, узнаем – заберем. В турок переоденемся, в Стамбуле осяду, в Кафе. Да везде пройду.

– И я с тобой.

– Это да. А Красава как там?

Валуй помрачнел:

– Красаву нам, скорей всего, не видать…

Борзята резко напрягся:

– И не думай так. И ее вытащим, нам бы узнать, куда отправили…

– Не знаешь, что ли, куда наших девок турки отправляют?

Опустив руки, Борзята сжал кулаки:

– Я им, гадам, ничего не прощу…

– А что с родителями, не узнать нам, наверное…

– Скорей всего, побили их, татары старых не берут.

– Ладно, – оборвал атаман невеселый разговор, – давай лучше о деле думать. Сейчас это важней. Сходи-ка собери десятских. Надо оглядеться, с кем и с чем на штурм пойдем.

Борзята неспешно поднялся:

– Добро.

Валуй старательно перегрыз веревку. Отстранив от себя, оценил работу: кривой красный шов украшал белую рубаху у воротника. Вздохнул: «Эх, Красава бы зашила, и незаметно было. Ну чего поделать, и так пойдет. Другой нитки-то все равно нет».

Казаки пришли быстро. Валуй еще успел наложить заплатку на разорвавшийся под мышкой зипун: где разорвал – и не заметил. Углядев приближающихся гуртом станичников, неодобрительно осмотрел широкую дырку на колене. Недовольно покрутив носом, кинул на нее кусок ткани, оторванной от трофейных шаровар: маленько не успел.

– Проходите, станичники, проходите, – не вставая, он указал им перед собой на соседние бревна.

Шутливо подталкивая друг друга, расселись. Пахом и Гришка Лапотный потолкались боками за место перед атаманом, победил Гришка. Пахом, смущенный веселым вниманием товарищей, уселся на единственное свободное место – на дальнем конце бревна.

Оглядев казаков, Валуй горестно поджал губы: еще меньше стала сотня. Почти два десятка казаков потеряли в последнем бою ранеными и убитыми. Пешка погиб. Золотой татарчонок был! Эх, не сберег себя. Вот, Дарони нет. Насилу человек шестьдесят осталось в строю. А ведь еще и не воевали толком – крепость-то стоит, вот она, злыдня! Мысленно одернув себя – не время на слабости, – выпрямил спину.

– Ну, казаки, начнем по порядку, докладайте, чего у нас с оружием?

Космята качнулся, убирая улыбку с лица, – разговоры пошли серьезные:

– С оружием все хорошо – припас еще есть, и у татар новых ручниц разжились – тридцать четыре штуки. Два десятка раздали бойцам, что безоружные были, остальные – в обоз. Сабли – тоже много – не считал, кому надо, взяли себе по второй. Тут хлопот не мае.

Валуй кивнул, принимая к сведению:

– Так, че по людям?

Семка тряхнул густым чуть седоватым чубом:

– Пока ели сюда, посситались малеха. Получается где-то 65 сабель в строю. Вместе с нами со всеми, – он оглядел притихших десятников.

– Да, – протянул атаман, – повыбивало станичников. Два десятка потеряли. А ты говоришь, везучий.

– Атаман ты, конечно, лихой, – встрял Пахом, – но в больших сражениях, сразу видно, не бывал. Да после таких мясорубок, что мы прошли, из другой сотни, бывало, треть оставалась.

– А то и меньсе, – подтвердил Семка.

– А таким потерям любой бы позавидовал, – Михась Колочко махнул рукой, разрезая воздух. – Хоть и грешно так балакать, но это небольшие потери, Спас нас хранит.

– Точно, и нечего на себя наговаривать, – насупился Гришка Лапотный, почесывая отрастающую сбоку бороду. – Давай лучше о деле говори. Когда на Азов?

Валуй, выдохнув с заметным облегчением, подобрался. Среди своих слякоти в речах не заметил, такими и ожидал десятских увидеть:

– Завтра идем, поутру приказано выдвигаться, к обеду шоб на исходных встать.

– А где наши исходные будуть?

– То пока не знаю, на месте атаманы определят.

– Вот бы нас в первых рядах в пролом пустили, – Борзята хищно усмехнулся. – У нас с Валуйкой к бусурманам личные счеты.

– Мозно подумать, только у вас личные ссеты, – устроив саблю на колене, Семка аккуратно погладил ножны ладонью. – Да тут у кажного к ним столько вопросов, век отвечать – не ответить.

– Это верно, – склонив голову, Муратко потянул себя за ус. – Столько зла от них казакам сделано, не пересчитать.

– Ладно, станичники, – Валуй поднялся, давая понять, что совещание окончено. – Вроде все понятно. Пора, что ли, расходиться – отдохнуть бы малость перед выходом.

Тряпица с порванных на коленях штанов свалилась, и казаки углядели дыру. Космята не промолчал:

– Ты никак за татарами на коленях гонялся?

Казаки хмыкнули, а Валуй покраснел.

– Сам ты на коленях…

– Не, – не согласился белгородец, – я на заднице, – повернувшись к казакам спиной, он продемонстрировал всем оторванный кусок ткани на ягодице. – Во, видали. – И сам же первым заржал.

Станичники дружно грохнули. Валуй тоже не удержался.