После того памятного боя, когда Семену повезло остаться живым, он почувствовал себя среди казаков более уверенно. Очнувшись тогда от короткого беспамятства, вдруг увидел, что сражение вокруг него закончилось, и казаки вместе с туркменами уже вдалеке поворачивают коней вдогон за уходящими в степь всадниками – ногаями. Те пригибались к гривам и, бешено оглядываясь, изо всех сил стегали плетками скакунов.

Почесав набитую шишку на затылке, Семен понял, что это отличный шанс выйти из боя, не вызвав ненужных подозрений. Он выпростал ногу из стремени и неспешно забрался в седло. Голова чуть кружилась, но, в целом, отделался удачно. Потянув повод, Аксюта толкнул лошадь за казаками. Он тоже будет участвовать в погоне, а то, что никого не догонит, так то не беда – кобыла устала и быстро скакать не пожелала. Да и ногаи летят так, словно за спиной у них не обычные казаки, а сама смерть – Мара[74]. Попробуй за такими угонись.

Как он и рассчитывал, никто из казаков сотни не заподозрил Семена в трусости. Сами не ведающие страха, они заведомо наделяли бесстрашием и своих товарищей. Тем более товарищей, рубившихся рядом. Ну, а то, что никто не видел Аксюту, срубающего ногаю голову или яростно с ним схватившегося, так в бою разно бывает – тут за собой не уследишь, случается, когда смотреть по сторонам? Первое сражение, в котором он, все видели, участвовал, пошло Семену на пользу. Теперь он смело вступал в разговоры товарищей у костра и даже иногда мог беззлобно похихикать над кем-нибудь. Казаки смотрели на него, как на равного.

Две казачьи сотни так и держались поблизости от туркменов. Азиаты оказались благодушными и гостеприимными. А после того, как увидали соседей в бою, они стали относиться к казакам с преувеличенным, как казалось станичникам, уважением. Воины быстро сдружились и по вечерам ходили друг другу в гости. Язык их казакам, ведающим татарский, был понятен.

Два отряда – один большой, туркменский, и другой поменьше, казачий, разбили лагерь на правом берегу Дона. Ожидали повторения атаки ногаев, по слухам, те оправились от поражения и сейчас собирали в степи новое войско, объявив общий сбор. Командовал ими известный казакам жестокостью к пленникам темник Наиль. Каждый день казачьи и туркменские разъезды отправлялись на вылазки к ногайским улусам, пытаясь уловить момент, когда объединенное войско степняков двинется на побережье. Несколько раз отправлялся в поход и Семен. Ничего опасного в таких выходах не случалось, и он с охотой вызывался в рыскатели, все больше привыкая к беспокойной казачьей жизни. Вот только мысли о следующем бое часто портили ему настроение.

Утром его разбудил сосед по шалашу веселый крепыш Изосим. Толкнув Семена в бок, он гаркнул:

– Подъем, Семка, трубу не слышишь?

Повозившись, Аксюта открыл заспанные глаза:

– А че, труба была?

– Хе, ну ты дрыхнешь, браток. Так и судный день проспишь. Давай на выход, – подхватив снаряжение, Изосим выскочил на улицу. Семен, вяло позевывая, сел на лежаке. Успеет выскочить. Хоть глаза разодрать, а то казаки совсем загоняли.

Первые дни июня выдались жаркими и пыльными. Вся зелень вокруг лагеря, еще густая и яркая, покрылась густым серым одеялом, словно ее покрасили. На вытоптанной до земли поляне казачьи атаманы каждый день поутру, пока не поднялась духота, устраивали учения для не задействованных в вылазках казаков. Сотни разбивались на десятки, и между ними устраивались учебные бои деревянным, а зачастую и настоящим оружием. Занятия помогали убить время и не потерять форму. Семен чувствовал, что с каждым учебным сражением все уверенней и уверенней держит в руках саблю. Конечно, до остальных казаков ему еще далеко, но, по крайней мере, пару ударов освоил совсем неплохо. Постепенно он привык к ежедневным занятиям, и по утрам уже не ощущал натруженных болящих мышц и ноющих суставов, как это было еще пару недель назад. Тело втянулось, и теперь, после вчерашних «боев», он выбирался из шалаша бодрым и готовым действовать.

Семен высунул голову на улицу, пытаясь сообразить, как выходить, – если на учение, то достаточно и деревянного оружия. А если тревога боевая, то придется наряжаться по полной форме. На пятачке перед шалашом было тесно и шумно. Казаки его десятка, увешанные саблями и самопалами, спешно седлали всхрапывающих лошадей. «Значит, не учения», – Семен нырнул обратно в шалаш.

Уже опытный, собрался быстро. Подпоясавшись ремнем с болтающимся ножом, последним движением накинул перевязь сабли. Надо поспешать, нескладный, но послушный мерин, выделенный казаками, еще пасся на окраине лагеря в общестаничном табуне.

Собрались вскоре. Маленький отряд толпился перед атаманом. Тот, подождав, пока последний казак (конечно же, им оказался Семен Аксюта), под укоризненным взглядом десятского – прожженного казачины Матвея Чубатого – пристроится к товарищам, коротко обозначил задание. Выслушав приказ, Чубатый расправил под поясом рубаху и кивнул.

Десятский всегда отличался малой разговорчивостью, а когда задача ставилась четко и недвусмысленно, услышать от него лишнее слово и вовсе было невозможно. При этом о его боевых умениях в рядах станичников ходили легенды. Некоторые вообще выглядели, как сказки. Семен считал – казаки сочиняют их самым наглым образом, чтобы поднять собственную значимость в глазах своих и инородцев. К примеру, рассказывали, как он, однажды отправившись в степь с другом на охоту, заметил вдалеке приближающийся отряд крымчаков. Спрятаться не успевали. Тогда, наскоро срубив в ближайшем тальнике несколько прутьев, воткнули их в траву вокруг себя. Татары заметили суетящихся казаков и, уже высчитывая, сколько монет получат за двух рабов, прибавили. Матвей в этот момент что-то прошептал, и враги неожиданно остановились, не доезжая до казаков саженей пятьдесят. Они просто не видели охотников! Станичники стояли за прутьями на виду у вражеского отряда, а те вели себя так, словно перед ними простиралась до горизонта голая степь. Наконец, татарам надоело бесцельно крутиться на одном месте, и они, видно, посчитав, что поблажилось, сорвались с места. И только тогда казаки, переведя дух, повернули коней в станицу, чтобы сообщить о рыскающем поблизости татарском отряде.

Аксюта про себя хмыкал, слушая басни, но внешне делал вид, что верит, не желая привлекать к себе излишнее внимание. Все остальные слушали, разинув рты и, похоже, соглашаясь с каждым словом. Ну, то их дело.

Десяток, понукая лошадей, неспешно двинулся вдоль реки вверх по течению. Подразделению предстояло прочесать прибрежные плавни чекана, растянувшиеся на десятки верст в ериках Дона.

Приказ, на взгляд Семки, не выглядел простым. Заросли чекана покрывали огромную территорию, и охватить ее всю силой даже нескольких тысяч казаков разве что за неделю возможно. А тут десятком! Да они за месяц камышовое диколесье не осмотрят. Может, только вид сделают.

Подождав, пока отряд отъедет от лагеря с полверсты, и справа потянется длинная зеленая лента густого камыша, Аксюта поделился сомнениями с Изосимом. Тот, безмятежно сверкнув карим глазом, весело бросил:

– А мы весь чекан смотреть и не будем…

– Как так? Атаман же сказал…

– Проверить заросли он сказал, а не лазить в грязи, как коты камышовые. Ты вот глянь под копыта кобылы, что там видишь?

Аксюта бестолково провел взглядом по густой травяной поверхности береговой линии. Высокая, по пояс человеку, а где и выше, мурава блестела на солнце последними росистыми крапинами, качала набухающими семенниками. Верхушки гладили брюхо лошади, цеплялись за сапоги в стременах. Ничего необычного Семен не увидел, о чем и сообщил товарищу.

– Следы не видишь разве? – Изосим смущенно улыбнулся, он не ожидал, что Аксюте придется растолковывать такие элементарные вещи.

– Следы? Нет, не вижу. А кому тут топтать?

– Э, братец, кому топтать, тут хватает. Вон смотри, будто темная полоска по траве протянулась, это наверняка олени совсем недавно бежали. Спешили, видать, нас услыхали. А вот глянь, – он указал рукой в другую сторону. – Там метелки чуть шевелятся не по ветру. Там, скорей всего, дрофы прячутся, или гуси, если бы не при деле, подшибить пару штук на обед – святое дело. За деревьями, смотри, кулики всполошились. Кого испугались, нас?

– Ну, наверное…

– Не, мы далеко, для них не опасность. Похоже, к ним хышник какой подкрался, может, барс, а может, кот. Точно, смотри, из травы перья взлетели – одним сейчас кто-то закусывает. А ты говоришь, как мы ворога увидим? Да здесь, как на ладони, смотри – не хочу. Никто тишком не проберется. А тем более на конях. Оглянись, видишь, за нами какая тропка нарисовалась, опытный взгляд и через сутки определит, кто здесь прошел, сколько и куда. – Усмехаясь, он повернулся к Семену и вдруг хлопнул в ладоши.

В сажени левее Аксюты внезапно заполошно захрюкало, и в траве мелькнула серая спина кабана, мелкими прыжками удалявшаяся к реке. Невольно вздрогнув, Семен дернул повод. Мерин от неожиданности споткнулся. Зашелестела трава, сплетая ноги животного. Испуганно всхрапнув, мерин с трудом выправился, укоризненно поглядывая на седока. Аксюта слегка покраснел: это надо же так испугаться! Изосим, усмехаясь, прихлопнул на шее примерившегося бздыка[75]:

– Учись, мужик, казаком станешь.

Когда солнце уже перевалило за полдень, а Семен в который раз уже понял, что не рожден для длительных конных переходов, Матвей Чубатый, размеренно двигающийся впереди десятка, вдруг поднял руку. Вторая крепко натянула чумбур. Конь послушно замер. Казаки тоже осадили коней, пытаясь проследить взгляд десятника. А он смотрел куда-то вправо, на густую ракитовую рощицу, поводя носом поверху, словно принюхиваясь.

На толстой ветке одного из деревьев вертел головой огромный нахохлившийся коршун, не обращая внимания на казаков. Тихо шуршал листьями речной ветер, несший прохладу с Дона. Слегка покачивались хрупкие стволы ракит. Семен вместе со всеми прислушался и даже прикрыл глаза, сосредоточиваясь. Нет, ничего не слыхать, тишина. Он втянул ароматный луговой воздух. И совсем ничем не пахнет, ну разве что немножко речной тиной, и травяные дурманы нос забили. Так в них ничего опасного. Как всегда.

– Игорь, Грась, проверьте-ка рощицу, – атаман обернулся.

Два бойца, отделившись от десятка, направили коней в сторону деревьев. Высокий, худощавый, с длинными руками Игорь положил ладонь на заряженный самопал. На ходу приладил его на колене, направив дуло в сторону рощи. Грась – уверенный в себе крепыш, поправил лихо заломленную шапку. Рука тронула чумбур, уводя коня к деревьям с другой стороны. Конники разъехались.

В напряженной тишине шелестела трава, кричали мородунки[76] за спиной. Какой-то зверек забился в камышах, схваченный хищными зубами саженной щуки. Семен почувствовал, как разрастающийся страх выдавливает капли пота на лбу, и они скатываются к кончику носа. Сдув повисшую каплю, он взмолился про себя: «Господи, хоть бы там никого не было». Воевать не хотелось ужасно. Он незаметно оглянулся.

Станичники, показалось, ждали спокойно, лишь на всякий случай приготовив самопалы, пистолеты или сабли. Но это было обманчивое спокойствие. Сейчас казаки внимательно оглядывали заросли, каждую секунду ожидая появление татарского отряда. Все, кроме Аксюты, знали: атаман редко ошибается.

Семен тоже вытащил из ножен клинок. Зажал изо всех сил в согнутой чуть подрагивающей руке. Ружья ему не доверили – стрелять так и не научился.

Первым в тени рощи скрылся Грась. Не слезая с коня, он пригнулся и исчез под деревьями. На другой стороне рощи замер Игорь. Вытянув шею, всматривался в глубину леска. Неожиданно он соскочил на землю и, аккуратно ставя ступни, тоже скользнул под деревья. Коршун тяжело взлетел с ветки ракиты. Не поднимаясь высоко, он поплыл в упругом воздухе над травой по следам рыскарей.

Казаки, не дожидаясь приказа, начали неспешно рассредоточиваться, огибая алеваду, занимавшую здесь саженей сто в поперечнике. За зарослями растекалась до окоема широкая горячая степь с уже поджарой травой. Семен придерживал лошадь рядом с Изосимом, стараясь держаться за ним. «Хоть какая-то защита». На свое умение орудовать саблей он сильно не рассчитывал, понимая, что может духу не хватить схватиться с врагом. А если и хватит, то первый же татарин и ногаец играючи срубит его.

Трава ложилась под копытами лошадей, в открывающихся островках у ее корней мелькали серые спинки мышей и сусликов. Лесок выглядел безжизненным. Семен надеялся – там пусто, еще брезжила надежда, поблазнилось атаману. Неожиданно он понял, что нервно кусает губу. Покосившись на соседа, Аксюта крепко сжал зубы. Тот не отводил взгляда от рощицы и на Аксюту не глядел. «И хорошо, зачем ему видеть мое волнение». Кони по дуге обходили подозрительно притихшую рощицу. Десяток растянулся, некоторые отстали, но Изосим продолжал двигаться по кругу. Семен старался не отставать.

Незаметно они оказались на противоположной стороне зарослей. Аксюта еще больше вспотел. И так жарит, а тут еще и волнение это. Почему-то в памяти всплыл ногайский хан Аззат. Вот бы с кем Семен не желал встретиться! А ведь он тоже где-то в этих местах сейчас рыскает, если не сложил голову в первых схватках с казаками. Хоть бы, и верно, сложил.

Выстрел грянул внезапно. С деревьев вспорхнули птицы, показалось, над зелеными верхушками поднялось облако разноцветных бабочек. Подминая траву, из рощицы в сторону от казаков рванул какой-то крупный зверь. Кабан! Их здесь, в плавнях, бессчетно. Атаман одним взглядом направил к деревьям еще двух станичников, а сам с остальными потихоньку двинулся по их следам.

Двое бойцов рысью приблизились к леску. Они разом спрыгнули с коней и, вытащив из-за поясов пистолеты, осторожно шагнули в лесную тень. Миг, и их силуэты растворились в прохладном сумраке.

Вдруг впереди закричали. Казаки дернулись на голос, но атаман снова рывком поднял руку, останавливая товарищей. Казаки замерли, настороженно поглядывая на ракиты. Облизав пересохшие губы, Семен покосился на Изосима. Тот, казалось, совсем не волновался. Только слегка побелевшие пальцы на рукояти сабли выдавали напряжение.

Внезапно суматошно зашуршала трава, затрещали ветки, и с дальнего края рощи, саженях в пятидесяти от Аксюты, из-за деревьев сломя голову выскочили пятеро всадников в зеленых и серых полосатых халатах. Азартно пришпоривая коней, помчались в степь. Станичники одновременно ударили скакунов пятками. Совсем чуть-чуть от них отстал Аксюта. Краем глаза он увидел, как из рощи вылетают казаки, все трое. С разбега запрыгнув на лошадей, тоже бросаются в погоню. Четвертый рванул за ногаями с противоположной стороны рощи. Опустившись на одно колено, выстрелил вслед конникам. Но не попал, те продолжали нестись вскачь. Волей-неволей пришлось и Семену поднажать – негоже отставать на виду у товарищей, еще что заподозрят. Впрочем, рядом с опытными воинами, которым противостояла всего пятерка ногаев, он чувствовал себя достаточно уверенно. И даже подумал, что способен побиться с ворогом. Не зря же его столько времени тренировали.

Как ни гнал мерина Семен, а все же потихоньку отставал. Уже где-то вдалеке маячили спины ногаев и первых казаков, похоже, постепенно их нагоняющих. Мерин, словно ощущая нежелание седока спешить, постепенно сбавлял ход. Этого оскопленного жеребца по имени Помочка ему выделили еще в городе, когда он записался в войско. Кто-то из казаков, показательно оседлавший его перед Семеном, усмехнувшись, предположил, что будет мерин ему верным помощником, как помочь для штанов. Помочка оказался нрава самого мирного и даже слегка флегматичного, разогнаться до размашистого галопа Семену на нем еще ни разу не удавалось. Он и не расстраивался – зато первым в самых опасных схватках, куда так рвутся все казаки, ему точно не бывать. Впрочем, и отставать сильно тоже не стремился, опасаясь остаться в степи один. И в этот раз, как Аксюта ни бился, стараясь хотя бы немного разогнать мерина, все его потуги пропадали втуне.

Очередной раз вытерев лоб потной ладонью и взглянув вперед, чтобы прикинуть, насколько далеко находится от погони, он неожиданно понял, что казаки тормозят лошадей, а навстречу им из-за камышовой излучины ерика вылетают десятки ногаев. «Засада!»

Семен с силой дернул повод, и мерин, по инерции сделав еще пару шагов, остановился. Он уже собирался поворачивать назад, как впереди что-то изменилось: казаки ударили было замедлившихся коней, и те, мгновенно перейдя в галоп, отчаянно помчались навстречу врагу. «Куда же вы, дурачье? – скрежетнул зубами Семен, – это же конец!» Несмотря на некоторые разногласия с казаками на почве отношения к героизму и собственной жизни, он уже как-то сроднился с этими часто безрассудными, но искренними и, в целом, хорошими людьми и смерти им отнюдь не желал. Но и так быстро заканчивать свой жизненный путь Аксюта тоже не собирался. Если им уж так хочется на ногайские сабли наколоться – пожалуйста.

При всем уважении к станичникам, изменить что-то в их судьбе Аксюта уже не успевал, да и не смог бы. Разве б казаки его послушали? В лучшем случае, снисходительно покачали головами, незаметно усмехаясь и делая скидку на его мужичью породу. И даже спорить не стали, понимая, что у мужиков – свое понимание, а у них – казаков – свое.

Еще раз с горечью глянув на то, как горстка казаков отточенным ножом вонзается в широкую полоску ногаев, которых на первый взгляд выскочило из-за камышей раз в пять больше, Семен, торопясь, потянул чумбур правой рукой. Развернувшись, он пустил уставшего мерина спешной рысью по следам отряда в противоположную сторону. Позади послышались крики, вопли, пару раз кто-то успел выстрелить, чуть слышно зазвенела сталь. Он не обернулся.