Первые бегущие татары выскочили на сотню уже при выглянувшем пока еще неярком солнце. Казаки к тому времени вступили на просеку и теперь невольно торопились – звуки боя раздавались все ближе. Мягкий свет пеленой растекался среди деревьев, и на его фоне десятка два врагов выделялись отчетливо и рельефно. За ними выплывали еще силуэты конников в мохнатых шапках.

Передовые воины заметили казаков на несколько мгновений позже, чем появились в их поле зрения сами. Отступать было поздно, но и лететь в атаку на превосходящие силы противника – смерти подобно. Татары замешкались, поджидая подкрепление, но казаки не собирались упускать преимущество. Пока мельтешат и кружатся на запаленных лошадях, самое время для удара. Станичники, двигавшиеся в первом ряду во главе с атаманом, резко пришпорили коней. Татары еще перестраивались, готовясь встретить извечных врагов хотя бы сплоченным кулаком, сзади спешно приближались остальные бойцы, а казаки уже налетели на них голодными, разъяренными соколами. Враги, не ожидавшие свирепого натиска, дрогнули в первый же момент боя. Словно ошметки моркови, прошедшей по металлической терке, летели смуглые головы под копыта храпящих, но слушающихся лошадей.

Десяток минут, и рассыпавшаяся в страхе сотня татар перестала существовать. Атака завершилась так стремительно, что половина бойцов даже не успела взмахнуть саблями. Большинство полегли, получая удары в спину, – они убегали. Но разве ж могли казаки отпустить их? Только на самом краю просеки отбивался, широко размахивая кистенем, Дароня Врун. Ему попался опытный и умный боец. И сейчас враг, умело уклоняясь от сильных, но неточных ударов станичника, сам подготавливал смертельный выпад. Петро Кривонос, так и продвигающийся с бойцами пешим порядком, скинул с плеча лук, и оперенная стрела легла на тетиву. Тонкий свист прутка с металлическим наконечником оборвался коротким стоном: пронзенный в шею татарин повалился с коня. Дароня с облегчением перевел дух и сразу же повернул скакуна за ускорившейся сотней. Больше никто не посмотрел на свалившегося татарина, отряд спешился: всем не терпелось вступить в настоящий бой. Побить растерянных и струхнувших татар – не велика заслуга.

Приблизившись к месту боя, замедлились. Кони сами, словно чувствуя желание хозяев, перешли на шаг. Блики поднимающегося утреннего солнца слепящими пятнами пробивались сквозь густую листву. Ветер приятно охлаждал потные спины. Казаки, придерживая тревожащихся лошадей, приподнимались на стременах, пытаясь заглянуть за границу леса, скрывающуюся в сходящихся клином деревьях. Там, за стволами заповедных берестов и неприхотливых кленов, прикрытых кустами лещины, гремели разрозненные выстрелы, вопили и стонали раненые, глухо стучали копыта, испуганно ржали лошади. Свои жеребцы тоже норовили ответить. Хоть морды и завязаны, а все же слышно. Станичники, чтобы кони не ржали, крепко стукали меж ушей ладошками. Вздрагивая, животные на время успокаивались.

Атаман, напряженно вытягивая шею, ждал сигнала. Он даже шапку снял, боясь пропустить вопли ушастого любителя мышей. До опушки оставалось саженей пятьдесят, когда крик филина разогнал кровь по жилам и краску по щекам станичников.

– Сабли вон! – подражая старшим атаманам, выкрикнул Валуй и, не оглядываясь, уверенный, что никто не отстанет, поддал пятками.

Последние сажени перед поляной, на которой уже виделись фигуры, яростно рубящиеся с врагами, сотня пролетела спешной рысью – самым быстрым аллюром, возможным на просеке. Валуй так и не вытер саблю после столкновения с татарскими дезертирами, и сейчас окровавленный клинок ронял капли горячей влаги на заломленную шапку атамана и на кусочек обгорелой шеи, выглядывавший над безворотым зипуном. Но Валуй не замечал капель.

Рядом молча скалил зубы Борзята, на полкорпуса впереди мчались Пахом Лешик и Михась Колочко. Все десятки смешались в бешеной атаке. Казаки ни секунды не сомневались в собственной победе. Одна мысль билась во многих головах: только бы хватило татар для расправы. Нет, никому не устоять против такой мощи, как нет в мире силы, способной удержать летящий с горы камнепад.

Казаки ворвались в смешавшийся строй татарских войск, словно отточенная сабля в мягкое тело врага. Татары, бьющиеся спиной к нападавшим, с недоумением оборачивались на грозные крики, вдруг раздавшиеся позади. А в следующий момент падали кулями, рассеченные и безголовые. Валуй махнул саблей, раскладывая спину врага на две половины, отвернулся от брызг крови, сыпанувших в лицо, и тут же толкнул коня вперед. В драке не до слюнтяйства. Это потом, отстирывая грязную одежду, он будет морщиться, стараясь отводить глаза от расплывающихся в корыте густо-красных разводов. Сейчас же только вперед. Не задумываясь и не брезгуя. Навстречу разворачивалось перекошенное злобой лицо следующего татарина.

Неожиданно Валуй напоролся на опытного бойца. Тот успешно увернулся от первого, самого опасного выпада Лукина. Почти на месте развернув кобылу, он не кинулся сломя голову в рубку, а, пригибаясь в разные стороны и твердо поджав тонкие губы, напористо двинулся на Валуя. Внезапно татарская сабля мелькнула у самого горла, обдав легким ветерком, от которого Валуй чуть не грохнулся с дернувшегося каурого. Только в последний момент он успел отпрянуть, занося саблю. Но татарин уже заходил с другой стороны.

Валуй поставил коня боком под правую руку, взглядом контролируя каждое движение татарина. И тут краем глаза заметил поднятую над головой саблю с другой стороны. Ужаснувшись, он понял: не успевает. Не то что развернуться – уклониться. Лукин невольно вжал голову в плечи, ожидая каждую секунду удара. Но вместо него вдруг увидел дернувшегося мимо татарина с так и не опустившимся оружием, а за ним характерный братишкин выдох: «Ха». Сообразив, что враг за спиной уже не представляет угрозы, он выбросил клинок вперед, и вовремя: первый татарин, желая воспользоваться короткой потерей внимания Валуя, рванул на него, на долю секунды утратив бдительность. Это его и погубило. Удачно увернувшись от удара, Валуй продолжил движение сабли, и ее конец опустился на ногу татарина. Тот взвыл, а в следующий момент его голова улетела под конские копыта.

Обернувшись, Валуй увидел Борзяту, поглаживающего по шее своего пегого, возбужденно раздувающего ноздри.

– Ты чаво?

Борзята выпрямился:

– Это он тебя спас. Укусил татарскую кобылу за задницу, она и скакнула. Все не успокоится.

– С меня овса.

– Ладно, передам, – Борзята дернул повод, разворачиваясь: рядом маячили еще враги, отбивающиеся от наседающих станичников.

Мельком увидал налетевшего с казаками Космяту. Ворвавшись в драку, они совсем смешали татарские ряды, еще пытавшиеся сохранять хоть какую-то стройность.

«Вовремя, – отметил про себя Валуй. – Там, видать, быстро справились».

Поднимая саблю, сотник поддал каурому. Конь резво шагнул к ближайшему татарину, пытающемуся удержать закружившую лошадь.

Бой, а точнее, избиение татар, закончился быстро, и многие казаки, не утолившие жажду мести, рыскали по заваленному телами полю, отыскивая недобитых врагов. И тогда слышались короткие «кхеки», и очередной безголовый поганый затихал навсегда.

На удивление атаманам, ожидавшим более упорного сопротивления, татары так и не смогли оправиться от двух подряд внезапных ударов – с фронта и с тыла. Многие не сопротивлялись, мечтая лишь скрыться с места сражения. Но почти все пути отхода перекрыли еще загодя. Некоторых выбирающихся из кровавой сечи стреляли из луков дежурившие вдоль опушки разведчики. Однако в какой-то момент татарам все-таки удался решительный бросок назад, на спасительную просеку. Сколько вырвалось, никто не считал, но сотня ушла точно.

Иван Косой, весь в каплях крови, утерся тыльной стороной ладони с зажатой в ней саблей. Два десятка казаков лениво перешагивали тела, собирая разбросанное оружие. Один татарин сидел на коленях совсем неподалеку и пустым взглядом рассматривал свои вывалившиеся на ноги внутренности. Когда атаман отвернулся, он рухнул ничком.

Валуй устало брел, обходя трупы, вдоль опушки, собирая своих бойцов. Полянка и все ближайшие кусты, красные от крови, полнились телами людей и коней. Пройти пару шагов, чтобы не наступить на кого-нибудь, было невозможно. Почти все татары полегли сегодня здесь, мало кому удалось вырваться из мышеловки.

Иван Косой, кривя пораненные губы – сабля зацепила, – окликнул Валуя:

– Лукин, забирай сотню. Попробуй догнать беглых. Они наверняка к горелому лесу метнулись.

Борзята уже сворачивал нагайку, сидя в седле. Ворот зипуна разорван, полоска ткани болталась на животе – татарин, падая, ухватил последним движением. Дароня, закончив хлопотать над раненым, тщательно вытирал залитый кровью кистень сорванным с врага халатом. Пахом Лешик, склонив голову над раненным товарищем, слушал его сердце. Тот дышал еле слышно, белая перевязь на груди медленно пропитывалась кровью. Услышав приказ, он ухватил Дароню за руку:

– Скажи, жить будет?

Врун закинул кистень на плечо:

– Будет, еще на свадьбе спляшем.

Лицо Пахома разгладилось.

Рядом уже срочно проверяли подпруги и поправляли седла остальные казаки сотни. Космята хвалился Семке Загорую новеньким обоюдоострым ножом, только что снятым с богатого татарина. Семка, прищурившись и склонив голову, со знанием дела кивал: оружие, и верно, знатное.

Валуй навскидку углядел: не хватает человек восемь-десять. Не видел еще Пешку, тот как в воду канул. Решив, что разберется с потерями и татарчонком после возвращения, неспешно забрался в седло. Поле битвы, перекрывая стоны, доносившиеся со всех сторон, окатил гулкий голос:

– По коням, станичники. Идем вдогон.

Казаки, перекидывая повода, один за другим запрыгивали в седла не успевших отдохнуть лошадей. Ничего, потерпят. Далеко не должны уйти.

Вскоре неполная сотня Лукина скрылась в молодых зарослях просеки. Иван Косой, проводив взглядом спину последнего удаляющегося казака, похлопал по холке свою лошадь:

– Молодец, Ласка, еще один бой с тобой протянули. Сколько-то их еще? – Кровившие губы с поперечным сабельным разрезом скривились от боли.

Просеку прошли ускоренным шагом, добавь аллюр, и уставшие лошади запалились бы. Валуй прикидывал, что и уцелевшие татары двигаются на таких же заморенных животных. «Достанем!»

Горячий день бросал блики на густую листву. В тени легкий ветерок раскачивал кусты, звенели многочисленные комары. Казаки отмахивались ветками и листьями лопухов. На ходу атаман, приподнявшись на стременах, бегло пересчитал бойцов. Отсутствовали пара человек из Пахомовского десятка и, как минимум, трое из Семкиных людей. Может, кто еще пропал, но так, навскидку, не определишь. Он все больше волновался из-за Пешки. Поговорив с товарищами, узнал, что татарчонка никто не видел со вчерашнего дня. Как ушел к своим, так и исчез. Не хотелось думать о плохом. Атаман убеждал себя: еще отыщется Пешка. Не из таких передряг живым выходил. Отмахиваясь рукой от наседавшего комарья, словно отбрасывал свербящее беспокойство за своих казаков: «Ноне не до этого. После посчитаемся и поскорбим».

По лесу татары шагали не быстро, кони, ведомые в поводу, цеплялись за ветки и задерживали отступающих. Они уходили по старому пути, и казакам не составляло труда преследовать врага. По следам определили, что впереди двигалось не меньше двух сотен татар. Валуй, озабоченно оглядев своих потрепанных в схватке бойцов, задумчиво поджал губы. «Справимся ли?» Некоторые казаки были ранены, но шагали вместе со всеми. И с каждым шагом дорога для них становилась труднее. Атаман озабоченно пересчитал раненых, кого увидал. У одного левая рука к телу прикручена, второй сползающую повязку на голове поправляет, третий палец полу отрубленный на ходу ножом дорезал. Только поморщился. Дароня уже тут: помогает узел на тряпице завязать.

Крест Никита как-то бочком вышагивает: пуля в боку сидит. Но не отстает. Вот упертые, нет чтобы остаться со всеми: никто же не звал. Видите ли, товарищей бросать им не по нутру. «Ну да ладно, пока держатся. А ежели че, зараз под кустом оставлю. И Вруна к ним подсажу, нехай попробует сказать против. Атаман я или нет?» Перевел взгляд вперед, там спина друга маячит. Внимательно вглядываясь в истоптанный копытами и подошвами подлесок, пробирается опытный следопыт Семка Загоруй. С ним Валую спокойно. Знает – ничего не пропустит, каждую былинку, сдвинутую со своего места, приметит. А тут и замечать-то ничего, издалека видно: словно стадо коров прошло.

– Атаман, глянь-ка, – Семка остановился перед сухой низинкой. За ней выглядывала целая россыпь небольших пригорков, густо поросших развалившимися кустами кизила и высокими берестами. Потом начинались горелые участки леса. – Следы заворачивают.

Отряд остановился, станичники встревоженно вглядывались в заросли, Валуй толкнул каурого, и конь, устало переставляя копыта, приблизился к десятскому:

– Куда уходят?

Загоруй ткнул пальцем под ноги:

– Смотри, вот здесь они ели сюда, а теперь следы сворачивают к холмикам. Спрасывается, засем?

Борзята, выдернув из челки равнодушного пегого несколько веточек, передразнил:

– Засем, засем, знамо зачем, пакость хотят устроить, вороги…

Спрыгнув, Космята подтянул повыше сползшее седло и ухватился за подпругу:

– На это они мастера.

– Хочешь сказать, засада, – догадался Валуй.

Кивнув, Семка поднял голову, разглядывая вершины удаленных холмиков:

– Я бы точно сделал и именно здесь, осень удобное место.

Валуй обернулся:

– Казаки, привал. Коней не расседлывать.

– Что задумал? – Семка не отвел взгляда от леса.

– Отойдем.

Казаки затерялись в толпе станичников, располагающихся на отдых. Для верности закрылись от возможных наблюдателей лошадьми. Валуй приблизил голову к Семкиной:

– Они могли нас видеть?

Тот чуть задумался:

– Вполне.

– Значит, надо убедить их в том, что мы устали и хотим стан делать.

– А дальсе?

– А дальше ты возьмешь Космяту и незаметно по-пластунски обойдешь их с тыла.

– Самопалы, наверное, брать не будем, на ножи поднимем, – Семка размышлял вслух, с полуслова уяснив замысел атамана.

А замысел у Валуя созрел простой. Ударить с тыла, отвлекая внимание засадников. А главные силы казаков подскочат на лошадях в лоб. Тут главное – не попасть под картечь наверняка заряженных и направленных в их сторону ружей.

– Верно, вам тишком надо, а от них только хлопоты одни.

Семка высмотрел в толпе Космяту Степанкова. Встретившись с ним взглядом, незаметно кивнул, приглашая отойти в сторону. Тот так же молча ткнул пальцем на своих людей: «Десяток брать?» Загоруй снова кивнул. Поманив бойцов, двинулся за спины понятливо загораживающих их казаков. Воины, пригнувшись, скользнули следом.

Дождавшись, пока казаки скроются за деревьями в противоположной от холмов стороне, Валуй оглянулся в поисках Дарони. И тут же увидел его. Врун устроился на поваленном стволе в окружении товарищей. И уже раздирал зубами чью-то рубаху на полосы – готовился делать перевязку раненному в бок бойцу Пахомовского десятка Никите Кресту. Тот сидел здесь же и, морщась, придерживал кровоточащую рану рукой.

– Слышь, Врун, костер чего не разводишь?

Тот поднял голову:

– А что, время есть?

– Давай, давай, шевелись, а то татары подумают, что мы здесь ненадолго встали.

Дароня задрал рубаху на боку раненого и примерился повязкой. Казаки, сидевшие рядом, начали подниматься. Сухих дров вокруг навалено много, собрать их – пара пустяков.

Вскоре в казачьем стане запылали несколько высоких костров. Гришка Лапотный ухитрился подбить зайца, когда удалялся в лес по нужде, и сейчас от его бивака разносило по всему лагерю ароматный запах жарящейся зайчатины. Станичники с завистью поглядывали на удачливого товарища. Сглатывали слюну и подтягивали потуже пояса – продуктов с собой никто захватить не догадался. Валуй присел на корточки рядом с Гришкой:

– Вы тут смотрите, сильно не расслабляйтесь, вот-вот наши должны татар атаковать.

– Это если они там, конечно, – резонно заметил Лапотный.

Валуй потер переносицу:

– Это так. Будем надеяться, Семка не ошибся, – атаман резко выпрямился – какая-то мысль пришла ему в голову только что.

Быстрым шагом приблизился к костру Пахома Лешика, тряпицей оттиравшего лезвие ножа. Тот подвинулся, уступая место атаману рядом на поваленном бревне.

– Я вот что подумал, – Валуй наклонился ниже, будто их кто-то мог услышать. – Надо нашим помочь. Отвлечь татар. Бери свой десяток и дуй в сторону холмов, словно решил посмотреть, что там за ними, ну, или еще по какой надобности, сам реши.

– Ага, это чтобы они за нами смотрели, а не себе за спину, – догадался Пахом.

– Верно. Прямо сейчас и топай.

Сунув нож в чехол на поясе, Лешик поднялся:

– Казаки, все слышали, чего от нас требуется?

– Слышали, – загудели товарищи, – самопалы брать?

– Берем, а коней оставляем. Валуй, приглядишь?

– Добро, отгоню их к остальным, там Путило пастушничает.

Чиги наскоро проверили сабли и ножи. Закинули на плечи заряженные ружья. И, деловито переговариваясь, двинулись к холмам. Станичники понимающе уступали им дорогу. Все понимали: идут не на прогулку. Задержись Космята с Семкой, и чигам несдобровать.

Держались казаки запросто, словно не на опаснейшее предприятие шагали, а прогуливались по весеннему лесу. Кто-то пошутил, проходя мимо крайних товарищей, отсюда шутку не услышали, но ответный смех долетел. «Отлично, – оценил про себя Валуй. – Так и надо. Будто мы о них не ведаем. Молоток, Пахом». Атаман в который уже раз подумал, что ему повезло с десятком чигов. Безбашенные казаки!

Волнуясь, он подвинул Дароню, закончившего перевязку, и присел рядом. Тот, отстегнув с пояса лядунку, извлек снаряжение для ружья и твердой рукой начал забивать пулю в дуло самопала:

– Да не переживай ты, все будет путем.

– Хорошо бы.

Валуй приподнял ладонь, собираясь приложить к бровям вместо козырька. Пальцы предательски дрожали. Тайком глянув на товарищей – не заметили ли, – спрятал ладони под себя. Еще не хватало показать, как переживает. Как говорил Муратко, атаман – это скала. Это – стена Азова. Если в чем-то сомневаешься, не показывай. А то и станичники засомневаются, и тогда вере в атамана хана придет. А тут и до поражения недалече.

– Так что, я скала, – Валуй пробормотал еле слышно. И оглянулся на станичников. На него никто не смотрел, все заняты своими мелкими делами. – И слава Богу!

Спины казаков уже мелькали вдалеке, то и дело скрываясь за массивными стволами. Еще сотня сажень, и будет поздно! Татары ударят из самопалов. Им, конечно, себя выдавать раньше времени ни к чему, но и казаков слишком близко не подпустят.

У костров притихли станичники. Густо пахло цветущим шиповником и превоцветом. В лагере слышались только треск сучьев в кострах да крики сорок над головами. Почти все взгляды провожали десяток Пахома.

Казаки шагали непринужденно, глянешь со стороны – идут себе вольные станичники по каким-то надобностям, не подозревая о близости врага. Кто-то из бойцов что-то громко рассказывал. В гулком лесу послышался взрыв смеха. Валуй скривил непослушные губы в улыбке:

– Хорошо идут.

Сейчас он говорил больше для товарищей, чем для себя. Нельзя показать волнение. «Ох, и не просто атаманить сотней!»

И тут на ближнем холме мелькнули какие-то фигуры. Не разглядел, чьи. И донесся треск выстрелов и крики. Дымка заволокла вершину одного их холмов. Началось!

Резко подскочив, Валуй амором рванул в сторону холмов. Казаки, караулившие движение атамана, без промедления вскакивали следом. Через несколько секунд вся неполная сотня, задирая стволы ружей (чтобы пыжи с пулями не выскочили), мчалась за Валуем. Летели, словно соревновались, кто быстрее добежит. Прореженный десяток Пахома при первых же выстрелах тоже перешел на бег и сейчас уже переваливал на противоположный склон горки. Мгновение, и они пропали с глаз.

К счастью, низинка оказалась почти чистой, под ноги лезла только невысокая трава, лишь перед самыми холмами дорогу перегородили несколько упавших деревьев. Легко перемахнув их, казаки с разбегу выскочили на взгорок.

Впереди бились. На задымленном склоне рубились саблями и ножами три десятка казаков. Силы татар в несколько раз превышали казачьи, на каждого приходилось до трех-четырех врагов, и станичники отмахивались сразу на все стороны.

Атаман отметил некоторую растерянность врага: «Повезло, удалось застать врасплох». Пока татары, еще не оправившись от изумления и легкой паники, больше мешали друг другу, чем помогали. Но еще немного, и они опомнятся и нападут организованно, как умеют. Казачье преимущество заключалось еще и в том, что татары не любили и не умели сражаться пешими. Станичников же, помимо основного – конного боя, – учили воевать в самых разных положениях: и лежа, и сидя на земле, и на раскачивающемся струге. Учили работать саблями, ножами, другим режущим и колющим оружием, голыми руками. Учили душить противника, кидать приемами на землю, бить короткими смертельными ударами. И сейчас татары в полной мере ощущали на себе всю разницу в подготовке.

На миг остановившись, станичники выпустили во вздрагивающие спины врагов по одной пуле. Больше четырех десятков раненых или убитых татар рухнуло. Зарядить снова уже не успевали. Самопалы полетели в траву. Валуй, вырезая саблей из густого воздуха восьмерки, первым ворвался в татарские ряды. Рядом на врагов обрушились его товарищи. Иной раз татары даже не успевали повернуться навстречу новой угрозе, их рубили сбоку, со спины, кололи в грудь и живот, если в толчее не получалось вовремя вскинуть клинки.

Но вот враги очнулись от первой неразберихи. Те, кто еще мог, оскалившись, бросились на теснящих казаков в последнюю безнадежную атаку. Яростней, с бешеными нотками в стыках запела сталь, высекая искры из встречного металла. Сила наткнулась на силу. Татар все еще оставалось больше, но они уступали свирепостью и напором разгоряченным казакам. Они убегали с поля, где казаки – хозяева, от силы, сломившей татарскую. Тикали из враждебного им леса, мечтая выбраться побыстрее в родную степь. Из края, куда пришли незваны. А значит, уже дали слабину, прогнулись. И не имели моральной причины ненавидеть казаков с такой силой, с какой те ненавидели их.

Мелькали перекошенные лица своих и врагов, в какой-то момент атаман с усилием остановил клинок, готовый обрушиться на шею казака, со спины мало отличимого от татарина. Ругнувшись на себя, Валуй развернулся на одной ноге и махнул саблей навстречу прыгнувшему врагу. Тот наткнулся на острие в воздухе и, пропоровшись насквозь, сразу отяжелел, сгибаясь и роняя руку с оружием, закатывая глаза. Атаман ногой столкнул мертвое тело с клинка и шустро отскочил в сторону: на него, одновременно замахиваясь кривыми саблями, набрасывались двое. Он пригнулся, пропуская удары, и от ступней дернул саблей вверх наискось. Татары взвыли и мешковато повалились друг на друга: отделенные в коленях ноги медленно падали в другую сторону.

Из толпы рубящихся бойцов вывалился весь окровавленный, но зло улыбающийся Борзята:

– Ты здесь, че ли? – Он рывком развернулся, саблей перенаправляя в сторону удар ятагана, незримо для глаз вернул оружие в прежнее положение, только ниже, и быстро отвернулся от разрубленного пополам врага. – Без меня, поди, не справляешься, как обычно.

Валуй молчком шагнул к брату, и они прижались спина к спине. Со всех сторон, похоже, вычислив в Валуе атамана, к ним летели не меньше десятка врагов.

– Донцы не раки, задом не пятятся, – Борзята рубанул очередного подскочившего.

Валуй, оттолкнувшись от крепкой спины брата, сам прыгнул навстречу врагам. На долю секунды татары замешкались, тесня друг друга на узком пятачке леса, а атаману больше и не надо. Срубив с ходу первого, не ожидавшего от казака такой прыти, он крутанулся на месте, в одну сторону, затем, присев, – в другую. И порубленные татары, мертвые и умирающие, медленно завалились по бокам. Последних двоих со спины добил Пахом Лешик. Под ноги атаману скатились две бьющие черной кровью головы.

Валуй не так давно заметил, что бой всегда заканчивается неожиданно. Вот и в этот раз. Последний раз удачно отмахнувшись от сильного и быстрого врага – сабля снесла ему руку вместе с плечом, – атаман резко обернулся в поисках следующей жертвы. И никого не увидел. Неподалеку, стоя на нескольких сваленных в кучу телах, отбивался от двух упорно наседающих татар низенький Никита Крест из чигов. После каждого удара он морщился, наверное, болела рана в боку. Семка подбежал сзади. Не окликая врагов, молча рубанул одного и следующим ударом достал второго. Устало прижав ладонь к кровоточащему боку, Никита через силу улыбнулся:

– Вовремя ты.

– А ты что-то сегодня долго, – Семка вытер рукавом брызги крови на щеке. – Все уже до дома собрались, один ты вошкаешся.

– А я решил растянуть удовольствие, – он скривился, зажимая новую рану – порезанную выше локтя руку. – И чего так не везет.

– Какое же здесь удовольствие? – Пахом разглядывал обломанное лезвие ножа. – Один ущерб оружию.

– А у меня ничего, – Лапотный выставил перед собой клинок сабли и прищурился, что-то увидев на нем. – Разве что зазубрилось малехо.

Валуй медленно оглянулся. Борзята мчался саженях в двадцати, перепрыгивая через трупы и раненых, куда-то к дальним деревьям. Туда же бежали еще несколько казаков. Приглядевшись, атаман заметил десяток удирающих впереди татар. Рядом оглядывались товарищи. Кто-то, еще не отойдя от схватки, бешено вращал глазами, в поисках следующего врага, кто-то уже деловито вытирал клинок о зипун неподвижного татарина. Другой выдирал кривую саблю из чужой руки. Валуй не сразу узнал в забрызганном кровью и чем-то белым казаке Космяту. Рука врага зажала рукоятку намертво, и он отдирал по одному пальцу.

– Помочь? – рядом остановился Пахом Лешик, занося окровавленную саблю.

Космята, не прекращая занятия, отмахнулся:

– Справлюсь.

– А ниче мы их, да? – Михась Колочко подергал, освобождая, застрявшую в земле острием вниз татарскую пику. – И молодежь потренировалась. А это кто? – он вдруг поднял голову и, углядев поднятую в куче тел руку, живо шагнул вперед.

Валуй тоже двинулся туда. Под ноги попался раненый татарин. Сидя на валежине, он испуганно косил глазом на приближающегося казака. Руки не прекращали стягивать жгут на почти отрубленной ноге. Белая кость острием сабли торчала из раны. Атаман, не колеблясь, махнул клинком. Татарин не успел понять, что произошло. Безголовое тело заваливалось ниц долго, словно не верило, что уже мертво. Валуй спешно отвернулся. Хоть и враг, но не нападал же. От вида дурной крови, вытекшей из покатившейся головы, стало дурно. Словно сделал что-то нехорошее. Он поморщился и постарался забыть происшествие. Удивился про себя: «Надо же. Пока в бою рубил – не замечал ничего, а теперича как-то задевает. Даже тошно чего-то». Михась уже приседал у раненого. Валуй, узнав Вруна, спешно склонился:

– Дружище, что с тобой?

Дароня обессилено кинул руку с зажатой рукояткой кистеня вниз. Круглая в шипах гирька почернела от крови, на ней уже сидела жирная муха. Парень лежал на спине, неловко наваливаясь на мертвого татарина. На правой половине груди расплывалось широкое темно-красное пятно. Он поднял голову, синие губы вяло шевельнулись:

– Не углядел, – прикрыв глаза, он медленно откинулся назад, словно собирался поспать.

– Ты чего это удумал? – выпрямившись, атаман первым начал поднимать безвольное тело друга.

Михась подхватил с другой стороны. Медленно развернулись. Аккуратно перешагивая через тела, двинулись к лошадям. Дароня от тряски пришел в себя. Найдя мутным взглядом Валуя, еле слышно прошептал спекшимися губами.

– Кровь я остановил. Но рана глубокая.

– Держись, браток, бывало хуже, – припомнил Валуй старшину Фроську Головатого.

– Считай, по касательной острие прошло, – Михась закинул вялую руку товарища на шею. – Не таких выхаживали.

– Космята, давай любую, – Валуй заметил, что тот ищет среди пасущихся под деревьями татарских лошадей кобылу получше.

Ухватив за повод ближайшую лошадь, Степанков потянул ее навстречу казакам. Бережно перекинув потерявшего сознание друга через седло, атаман подозвал раненного Креста:

– Бери его и дуйте в лагерь, там Гринька-ведун, он поможет.

Никита уцепился за чумбур и, придерживая раненную руку, повернул лошадь к низинке. Кобыла обошла чей-то труп и послушно, казалось, даже осторожно потянулась следом за человеком. Валуй неожиданно окликнул Креста:

– Слышь, Никита, погодь малость.

Остановившись, тот вопросительно оглянулся.

– Так, казаки, – Валуй быстро шагал по полянке. – Давайте внимательно осмотритесь – если где еще наши убитые или раненные, собирайте сюда, сейчас враз караван отправим, нечего по одному ехать.

Казаки разбрелись по заваленной телами низинке.