Пешка вышел в назначенное место встречи перед наступлением темноты. Огромные деревья бросали густые тени, незаметно затихали голосившие весь день птицы. Татарчонок уселся на ближайшее поваленное бревно, ладошка подперла челюсть – он приготовился ждать долго. Брат обещал подойти ближе к рассвету.

Постепенно лес наполнился обычными ночными шорохами. Рядом пискнул мелкий зверек, наверное, мышь. Потом затрещали сучья вдалеке, там пробежал кто-то тяжелый, кабан? Пронзительно закричала над головой неизвестная лесная птица. Пешка вздрогнул. «У, дурная!» Поразмышляв, решил – сова. И снова замер, вглядываясь в темень. Устав сидеть в одной позе, поерзал. Рука нащупала в нашитом на поясе кармане металлический кружок размером с алтын. Доставая, улыбнулся. Подарок Борзяты – мусульманский нательный месяц в круге. Где только достал? Хороший он человек, как и все казаки. Вздохнув, Пешка уселся поудобней.

Наверное, он задремал. Шорох, раздавшийся совсем рядом, напугал Пешку, и он подпрыгнул на ноги, в мгновенье холодея ладошками.

– Тихо ты, – голос брата татарчонок узнал сразу.

Они никогда не были близки. Среди девятнадцати детей от трех жен отца Рустик, как называли его родные, ничем особым не выделялся. Будучи лет на пять старше Пешки, младших братьев и сестер он почти не замечал. Ну, бегает там мелочь пузатая. Ему до них и дела нет. Свои друзья, взрослые отношения. И не детская, тщательно взращенная родственниками, ненависть к русским, а особенно к казакам, вечным врагам. Может быть, и Пешка стал бы таким со временем, но однажды отец, замученный тревогами за семью и долгами, не всех детей помнивший по имени, ткнул пальцем на шустрого мальчишку, боготворившего его, и Пешку вскоре продали за долги.

Такое случалось. Мать куда-то услали в это время, а кроме нее заступиться за двенадцатилетнего подростка желающих не нашлось. Братья и сестры, воспитанные в уважении к любому решению родителей, приняли выходку отца с безропотной смиренностью и страхом. Ведь мог и их так же, одним движением руки. А кто-то, как тот же Рустик, посмеялся над ним.

Пешка не простил ему насмешку, как не простил отцу свое рабство. И им – промолчавшим тогда. Рустик – брат, внезапно появившийся в его новой жизни, вмиг превратился во врага. Сомнений Пешка не испытывал. Сомнения из него вытравили годы плена и унижений. Он не собирался вредить своим друзьям-казакам, ставшим за это время ближе родных по крови людей. Напротив, возможность в один момент отыграться за все страдания и ужас раба пробудила в нем задремавшую было жажду мести. Ради нее стоит жить. Как все восточные люди, Пешка верил в фатализм событий и появление в его жизни брата воспринял как предоставленный Господом шанс на мщение. И не собирался его упускать.

Выражение лица Рустика, скрытого самой густой предутренней мглой, он не видел, но по интонации понял: Рустик озабочен. На миг в душе колыхнулись сожаление и ужас. Он только на короткое мгновение представил, что ждет его брата и остальных. Все-таки родная кровь, хоть и матери разные. Колыхнулись где-то в глубине груди и… исчезли. Рустик грубо толкнул его в живот:

– Чего, уснул что ли? Хорош лазутчик, хоть самого бери тепленьким.

Татарчонок сморщился от боли и вдруг понял, что больше не колеблется. Неожиданно вспомнилось, как брат кривил рожи и хихикал, когда отец повел его к баю, чтобы продать за долги. Детская обида враз провела границу между ним сегодняшним и всем, чем он жил раньше, до рабства. Пешка вдруг понял: мир, где его и таких, как он, могут запросто продать или обменять, не дождется его защиты. Он выпрямился, лицо разгладилось и стало почти спокойным – Пешка теперь казак, и его ничего не связывает с недавним прошлым в родительском доме:

– Тебе какая разница, что я тут делаю? Будешь выяснять или поведем тысячу? – за спиной брата уже собирались первые татарские бойцы верхом: здесь начиналась старая просека, по которой можно было проехать на конях.

Рустик с удивлением глянул на брата, но сказал другое:

– Веди. Надеюсь, ничего не напутаешь?

– Не бойся, здесь уже недалеко. Тысяча Косого за балкой, ближе к Дону, как я и говорил.

Оглянувшись на ближайших всадников, Рустик коротко распорядился двигаться следом. Похоже, он был проводником. Развернувшись, Пешка пошагал впереди брата. Накрывшая лес почти полная тьма была татарчонку на руку – единоверцы не могли увидеть его покрасневших от ненависти скул.

Шагалось тяжело, ступни цеплялись за корни, путались в густой молодой траве, мелкие деревца хлестали по ногам лошадей, те вздрагивали и упрямились. Татары лупили непривыкших к зарослям животных кулаками, хлестали плетками, гулкие удары сыпались барабанной дробью. Отряд растянулся далеко в стороны, не выдерживая даже подобия строя. И там, за деревьями, тоже трещали ветки и раздавалась ругань. О скрытности передвижения можно было только мечтать. Пешка не замечал, чтобы татары беспокоились о производимом шуме, который могли услышать казачьи секреты. Наверное, они настолько уверились в беспечности врагов и своей хитрости, что не оставляли казакам шансов на достойное сопротивление. Что ж. Из двух противников побеждает тот, кто в засаде.

Наконец вырубка закончилась, впереди мелькнула освещенная рассеянным лунным светом полянка. Рассвет зарождался где-то над кронами деревьев впереди. Уже чуть-чуть посветлел краешек неба. Спина татарчонка покрылась холодным потом, он снова в который уже раз ужаснулся тому, что сейчас случится. Впрочем, отступать он не собирался. Не оглядываясь, смело вышел из-за деревьев. Трава здесь росла не такая густая. Лошади, почуяв свободное пространство и возможную остановку с кормежкой, ускорились за его спиной. Татары, тихо поругиваясь, выезжали десяток за десятком.

Через несколько шагов он остановился. Постепенно рядом собирались настороженные воины. Выстраиваясь в несколько рядов полукругом, вдоль опушки, они поглядывали по сторонам, внимательно всматривались в густую дубраву на той стороне поляны. До врага, как им сообщил Пешка, оставалось саженей пятьсот. Рядом уже могли находиться секреты русских, теперь они старались сдерживать даже дыхание. На взгляд татарчонка уже около тысячи бойцов выбрались на полянку из леса, и они продолжали прибывать. «Сколько же их?» – мелькнула мысль, и он мгновенно понял: Рустик обманул, здесь гораздо больше тьмы, может, даже все две. Он оглянулся, чтобы возмутиться, даже успел найти взглядом брата, молчком подгонявшего отстающих воинов, и… что-то произошло. Ему показалось, из кустов напротив прямо в него ударила острием многолучевая молния. А следом его оглушил гром десятков самопалов. Что случилось дальше, он не понял, не успел. Маленький и горячий орешек толкнул в грудь. Он качнулся. Комкая в кулаке почему-то мокрый зипун у сердца, он вдруг ощутил, как земля, облитая луной, поплыла куда-то вверх. Рядом кричали татары, паниковали и бились раненые лошади. Бойцы тщетно пытались их успокоить. Глаза татарчонка медленно закрылись.

Пуля-дура, предназначенная кому-то из воинов-татар, досталась своему – Пешке. Казак, нажимая курок, не углядел, в кого стрелял. В сумерках попробуй разберись. Силуэт, да и тот угадать надо. Несчастный случай это или выбор рока – не понять. Но не зря же говорят: роковая случайность… Пал Пешка…