Тысяча Ивана Косого расположилась в балке неподалеку от диколесной рощи, в которой Космята на их беду повстречался с татарами. Под навесом на костре готовилась ароматная пшенная каша. Казаки, неспешно перекликаясь, бродили по лагерю. У тонкого русла ручейка, спрятавшегося в густых ивовых зарослях, толпились кони, там водопой. Утро уже разгорелось во всю силу, становилось даже жарко. Последние майские деньки радовали казаков хорошей погодкой.

Поспрошав по дороге, Валуй привел пополненную сотню к атаманскому шалашу, установленному в теньке, под отдельно стоящим огромным буком. Велев всадникам пока не расседлывать, сам в сопровождении Борзяты и Космяты поспешил в шалаш.

К удивлению, в прохладном строении оказалось пусто. Немного растерявшиеся казаки остановились перед входом, соображая, что делать дальше: то ли искать Косого по лагерю, то ли подождать на месте. Остальные станичники выжидающе поглядывали на них, придерживая переступающих лошадей. Пахом Лешик, кинув чумбур соседу, приблизился к атаману:

– Ну, чаво там?

Валуй почесал затылок:

– Да нет никого. И где его теперича искать?

Пахом оглянулся на длинные ряды казачьих кружков, теряющихся в густых кустах, заполонивших балку. В центре некоторых полупрозрачные поблескивали языки пламени. Легкий дым, собираясь в одно невесомое облако, почти не заметное в утреннем туманном воздухе, поднимался к вершинам деревьев. Лагерь просыпался. Станичники, не дожидаясь общественной гречки, сами что-то мудровали у огня. Где-то булькала в большом котле ароматная уха, где-то на вертеле крутился невезучий заяц. По стану растекались аппетитные запахи, голодные казаки вертели носами, принюхиваясь. На них поглядывали с интересом, но пока не приглашали, ожидая атамана. Зачем с утра пораньше в лагерь заявилась целая полусотня станичников, знал только он. Лошадей не расседлывают, значит, скорей всего, ненадолго.

Иногда в кружках о чем-то совещались, оттуда раздавались громкие голоса спорщиков. Иные чинили сбрую, другие заряжали самопалы. Михась Колочко, только давеча вернувшийся после ранения в сотню, не отрывал взгляд от сабли Космяты. Ранение Михася еще беспокоило, и он малость похрамывал. Но казак рвался к друзьям, и лекари не решились его задерживать, рассудив: раз желает ехать – пущай едет. Не малый ребенок. Степанков восхищенный взгляд улавливал. Делая вид, что не замечает интереса товарища, сам поворачивался боком, давая тому возможность как следует разглядеть.

Наконец, Колочко не выдержал. Приблизившись, наклонился к плечу Космяты:

– Откуда сабля? Каменья-то, вижу, настоящие.

Степанков, польщенный невольной похвалой своего оружия, разулыбался:

– Наградная. От атаманов.

Разговор подслушал Борзята Лукин. Тут же встрял:

– Так ты же не знаешь. Наш Космята-то – герой. Один две сотни татар порубал.

Космята, смущенный, опустил голову:

– И совсем не две сотни, – поправил неуверенно.

Казаки в стороне хмыкнули, а Михась недоверчиво оглянулся, но они отводили глаза, скрывая смешки.

– Так уж и один порубал? – Колочко, с разрешения товарища, не снимая перевязь, бережно поднял ножны в руке. – Вот это сабля! Никак самого хана ихнего.

Космята пожал плечом, продолжая довольно улыбаться:

– Насчет хана, не знаю, но татарин точно знатный был.

– Так, правда, за что тебе дали? Или умыкнул где? – Михась скосил прищуренный глаз.

– Сам ты умыкнул, – Космята забрал саблю из рук товарища, сделал вид, что обиделся. – Не веришь, не надо.

Станичники, поглаживая усы, собирались поближе. Интересно же. Когда Борзята Лукин, слегка ухмыляясь, к кому подбирается, жди представления.

– Точно-точно, татар порубил. Только не две сотни, а так, пару штук всего, – Борзята скривил губы в усмешку.

Космята возмущенно вскинул брови:

– Каких пару? Да их там два десятка, и это самая малость. Не слышал, что ли, атаманы говорили.

– А штанов всего десяток приволок. Остальные, поди, как увидели грозного Космяту, так и разбежались.

Казаки, собравшиеся вокруг, расхохотались. Валуй отвернулся, но дергавшиеся плечи его выдали. Космята, обернувшийся за поддержкой к атаману, беспомощно заморгал.

Хохотали уже все, в полный голос, заставляя оглядываться местных казаков.

У Степанкова задрожали губы. Еще чуть-чуть, и слезы навернулись бы на глаза. Но Борзята заметил. Мгновенно укоротив смех, он приобнял Степанкова за плечи.

– Да ладно ты. Шуткуем мы, – и, повысив голос, строго добавил. – Герой, тут все ясно. Ты одно скажи. Почему сабель, атаманы говорят, два десятка, а портков только один?

Космята, оборачиваясь, через силу улыбнулся.

– Так сабли в седельной сумке с запасом нашел.

Но его уже не слушали. Поржать казакам завсегда любо. Хоть и над товарищем. А не подставляйся.

– Не, а остальные просто воняли шибко, вот Космята и побрезговал.

– А еще и тяжелые, поди, со страху-то, – смешливо крикнул кто-то, и казаки снова дружно грохнули.

На этот раз смеялись все. И сам Степанков, сообразив, что спором товарищам ничего не докажешь, и Михась, не совсем понимающий причину веселья, но не сумевший удержаться. Шибко уж заразительно выходило.

Уже смех стихал, когда казаков окликнули. Голос показался Лукиным знакомым. Обернувшись, они увидели хромающего в их сторону и улыбающегося во весь рот татарчонка Пешку.

– Ха, Валуйка, братки! – Пешка, еще не доходя, раскинул руки, словно хотел обнять всех сразу.

– Какие люди! Пешка, выздоровел, шшо ли?

Обнялись трижды, расцеловались. Невысокий татарчонок чуть не всплакнул на груди Валуя.

– Как я рад, как я рад, – повторял он.

От сотни отделились Дароня и Михась Колочко.

– Ну, здорово, чертяга!

В следующий момент ноги татарчонка оторвались от земли и закачались, словно были сами по себе, в объятиях Дарони.

– Пусти, бугай, задавишь мене, – довольный татарчонок с трудом вырвался из объятий товарища.

Но только для того, чтобы попасть в руки Михася.

Когда первые восторги от встречи улеглись, казаки расселись на кинутых здесь же, около шалаша, бревнах. Татарчонок, не переставая улыбаться, вытянув раненую ногу, опустился на бревно, на оставленное для него место.

– Ну, рассказывай, как тут очутился? Неужто отпустили? – Борзята оказался ближе всех.

– Отпустили, ага, – Пешка, улыбаясь, мелко закивал. – Как я Косому весточку послал, так сразу за мной и приехали.

– Что за весточку? – Валуй медленно стирал улыбку с лица.

– Э, тут долго рассказывать. Вас поэтому из земелекопов и высвободили, будете теперь со мной воевать.

– Ты толком объясни, что произошло? – Михась Колочко теребил длинный ус.

– Э… не торопись, да. Сейчас атамана придет, будем говорить, – татарчонок многозначительно покосился в сторону. – Я не могу сказать, он запретил.

Валуй пригляделся к Пешке. Татарчонок говорил загадками, да и выглядел как-то по-новому. Уверенней, что ли? Словно знал что-то такое, чего остальные не ведали. И оттого его немного заносило. Пока Лукин не мог понять причины перемен, произошедших с татарчонком. Может, ранение так на него повлияло?

Тот между тем продолжал:

– Зашили меня, значит, начал помалу здороветь.

– Выздоравливать? – уточнил Дароня.

– Ну, так я и говорю. Ведун Гринька больно хоросо лечит. И не больна. Рана мало-мало зажила, теперь почти бегаю.

– На коне могешь? – Валуй выглянул из-за брата.

– А как же. Завтре вместе на дело пойдем.

– На какое дело? – Космята, нетерпеливо подскочив, остановился напротив.

– Ага, давай не темни, – атаман пристально уставился на Пешку. – Чего за тайны?

Татарчонок неуверенно закрутил головой, мучаясь внутренними сомнениями, говорить ему явно не хотелось. Вдруг расцвел: по тропинке к ним уверенно приближался Иван Косой, за ним шагали Муратко Рынгач и Семка Загоруй.

– Ну все, теперь его спрашивай…

Станичники один за одним повернули головы. Даже лошади, прочувствовав напряжение момента, задрали морды, ненадолго оторвавшись от молодой травы под копытами.

Казаки приближались широкими шагами. Завидев издалека прибывшее пополнение, о чем-то быстро переговорили.

С атаманом Косым поздоровались сдержанно, с его товарищами расцеловались и обнялись тепло. Атаман оборвал начавшиеся расспросы:

– Потом наговоритесь. Давайте в халабуду, дело для твоих людей, Валуй, образовалось, – он кивнул, приглашая за собой, и первым собрался нырнуть в шалаш.

Валуй немного растерялся:

– Слышь, атаман, – остановил он Ивана. – А мне одному идти или с товарищами можно?

Косой на секунду задержался, разглядывая казаков, демонстративно смотревших в сторону:

– Давайте все, вы казаки проверенные.

Станичники, удовлетворенно кивнув, поспешили за атаманом. И сразу столпились у входа. Мешая друг другу, крестились на подвешенную под островерхий купол икону Божьей Матери. Затем каждый посчитал своим долгом поклониться гербу казаков Дона с пронзенным черной стрелой оленем на синем фоне. И только затем расселись на выстроенные по кругу пеньки. В центре остановился Иван. Расправив кожаный пояс, привычно поправил на боку саблю:

– Значитца так, казаки. Дело это для нас непривычное и потребует не столько умения саблей махать, сколько смекалки и даже хитрости.

Казаки недоуменно переглянулись. Валуй задержал взгляд на почему-то волнующемся татарчонке. Борзята хмыкнул:

– Говори уже. А то один темнит, другой непонятными вещами стращает.

Атаман кашлянул:

– Да никто не темнит и не стращает. Сейчас Пешка вам расскажет, и все поймете. Давай, Пешка, – и уселся в сторонке.

Татарчонок поднялся, теребя завязки ярко-красного кушака и немного смущенно поглядывая на казаков:

– Дело такое. Пока лежал, лечился, как-то мои родственники узнали, что я здесь. Раз вечером задержался в лесу: до ветру ходил и решил гулять мало-мало. Вдруг слышу – зовет меня кто-то. Оказалось, Рустик, мой старший брат пришел.

– Как же он тебя нашел? – удивился Михась. – Еще и к нам в лагерь пробрался?

– Наверное, в бою кто-то увидел и сумел от наших сабель уйти. А потом отцу нашему и рассказал, – Муратко постучал пальцами по коленке.

– На войне и не такое бывает, – поддержал его Семка.

Атаман остановил жестом еще что-то желавшего сказать Дароню:

– Потом, казаки, потом обсуждать будем. Пусть сначала доскажет все. Продолжай, Пешка.

Татарчонок поправил шапку и продолжил:

– Ну, так вот. Ох, и ругал он меня за то, что я казакам продался. Я, вроде как, виноватого из себя строил. Говорю – заставили, когда с галеры освободили. Иначе, мол, смерть мне пришла бы. Но сам старался к своим перебежать – так сказал. Он поверил и говорит: «Теперь исправляй свой позор». Я говорю: «Как?» А он: «Проведешь третьего дня тысячу мурзы в расположение казаков». И время назначил, и место, где их ждать.

– И ты согласился? – Космята с недоверием уставился на Пешку.

– А что делать было? – Пешка внезапно покраснел. – Все ж таки старший брат. Как ему перечить? К тому же сразу подумал, если мы знать будем, откуда тысяча их пойдет, то можем засаду устроить. И всех перебить.

– Скажи честно, тебе родичей не жалко? – Дароня наконец спросил, что хотел.

Шмыгнув носом, татарчонок отвернулся:

– Мне после плена казаков больше жалко. И сам я уже казак, хотя, покуда, и не настоящий.

Атаман поднял руку:

– Вы тут бучу не поднимайте. Пешка все правильно сделал. Теперь благодаря ему мы могем татаров в засаду завести. И наших поменьше потеряем и их – бусурман – на целую тыщу меньше станет. Понятно? Дароня спрятал глаза:

– Понятно, это я так, не подумавши.

– Не подумавши… Теперь думать будем. Семка, доложи робятам, че мы тут накумекали.

Загоруй поднялся, расправляя рубаху:

– В общем, так. Тысяца уже на подходе, наши разведчики вычислили хлопцев. Верстах в пятнадцати станом стали. Ждут. Мы тут подумали – встретить надо у ручья в дубраве. Там полянка немаленькая такая, тысяци две развернутся и локтями не толкнутся, это отсюда с версту. Место тихое, насих там не стоит. Так, разве когда разведчики проскочат. С ними мы уже договорились. Цобы не пугнуть раньше времени, значит, пока они туда не заходят. Дальсе, – он обвел внимательно слушающих казаков рассеянным взглядом, видно, припоминал или соображал что-то свое. – Где примерно насу засаду разместить, мы присмотрели, а там, на месте, уже тоцнее определимся. Пока я в дубраве наблюдателей оставил, вдруг «гости» захотят пораньсе прибыть. Мы знать будем. Сами ноне туда в ночь пойдем. Займем позиции и будем здать. Ну, вроде у меня все. – Он вопросительно оглянулся на атамана.

Иван вышел в центр круга:

– Всем все понятно?

– Ясно, – ответили несколько голосов.

– Тогда так. Валуй, забирай под свое начало остатки Семкиной сотни. Сколько у тебя казаков? – Он нашел взглядом Валуя.

Тот кашлянул:

– Шестьдесят три казака.

– И у Семки чуть поболе двадцати. Вместе почти полноценная сотня набирается.

– А почему под мое начало? – поинтересовался Валуй. – Семка – казак заслуженный, и опыта у него больше. Мне надо под него идти.

– Я сам так решил, – Семка не стал подниматься. – Ты казак и умный, и удачливый, а я почти всю сотню потерял.

– То не твоя вина, – перебил его Муратко. – У меня тоже вот много народу полегло.

Семка положил ладонь на руку друга:

– Я так ресил, пусть удача Валуя и на нас перейдет. В будусем деле она нам не помесат. А я завсегда рядом буду. Езели что, подсобим.

– Ну, ежели так, тады лады, – согласился Муратко.

– Ну, раз все согласны, пора к ночному бою готовиться, – Иван Косой почесал затянутый кожей глаз. – Место там такое: луг в лесу. Думаю, они подойдут заранее, тайно и с секретами. Нельзя, чтобы нас раньше времени засекли. Надеюсь на ваш опыт. За нас – внезапность, наглость и, я надеюсь, удача. Против – малое число людей. Полные четыре сотни у нас против тысячи. Ну, да нам не впервой драться один против двух, а то и трех.

Теперь по делу. Твоей сотне, Валуй, последней в бой вступать. Будешь сидеть в засаде немного поодаль, – он выставил ладонь в сторону Борзяты, хотевшего возмутиться и успевшего набрать в грудь воздуха. – Споров больше не будет. Как скажу, так и выполнять. Ясно?

Борзята втянул воздух через сжатые зубы:

– Ясно.

– Тогда дальше. Место вам Семка укажет. Ваша задача – оставаться незамеченными до последнего. Как завяжется бой, обойдете татар, горсть вшей им за шиворот, и, приготовившись, ударите разом. Вам победу организовывать. Теперь понятно, какая задача перед вами?

Валуй, переглянувшись с Семкой, молча кивнул.

– На первой линии разместим стрелков. Около сотни. Каждому по три самопала дадим. Оружие есть. Как только отстреляются, вступают две сотни Трофима Иванова и Василия Корыто. Им сковать врага. Стрельцы в это время отходят к лошадям, что позади будут, меняют ружья на сабли и тоже в бой – это третья сотня, значит, в деле.

Пахом поднял руку. Атаман кивнул:

– Спрашивай.

– А где эти три сотни? Чего с нами не совещаются?

Иван, расправив пояс, натянул зипун на тугой груди:

– Как раз сейчас выдвигаются на место.

– Так, поди, и нам пора?

– Верно заметил, пора. Присядем на дорожку и выходим, – поискав глазами свободный пенек, Иван устроился на нем.

Все затихли. Валуй почувствовал, как мелко дрожит ладонь, сжимающая рукоятку кинжала на поясе. Его не пугал предстоящий бой, скорее, парень волновался, что не справится и подведет казаков. «Это самое худшее, что может, случиться завтра», – думал он, незаметно сжимая и разжимая пальцы.

Семка чуть толкнул друга плечом:

– Не меньзуйся. Мы с Муратко тебя одного не оставим. Верно, Рынгач?

Тот склонился ниже:

– А то.

– Да я и не меньжуюсь, – не очень уверенно отозвался Валуй.

Атаман вытянул спину в струнку:

– Ну, с Богом! – и поднялся первым. – Храни нас Пресвятая Богородица и казачий Спас. – Он кинул на грудь широкий крест.

Дружно перекрестившись двумя перстами на образ, казаки цепочкой покинули атаманский шалаш.