С того печального дня, когда казаки побили почти тысячу лучших янычар, прошел уже целый месяц, а Калаш-паша все никак не мог забыть оглушающего чувства личной потери, которое он испытал, узнав о возвращении в крепость всего полсотни воинов. Остальные пали. Паша понимал, что вина за проигранное сражение целиком лежит на нем. Он приказал сделать вылазку, не кто иной. Этот противный Керим-ага даже и не попытался облегчить его душевные страдания, взвалив хотя бы часть вины на себя. Когда разбирали неудачную вылазку, он отметил только, что казаки оказались совсем не такими глупцами, какими представлялись с высоких стен крепости. Впрочем, это Калаш уже и сам понял.

Мысленно он ругал себя за главную ошибку – недооценку противника. Еще в медресе мудрые мужи говорили ему: «Нельзя поглядывать на врага свысока». Но, Аллах, когда же это было? Сейчас кажется, что в прошлой жизни. И вот он повторил старую, как мир, ошибку. Не он первый, не он последний. Ошибались многие великие правители, за что потом платили высокую цену, иногда и жизнью. К счастью, в его случае последствия не такие плачевные, и все еще можно исправить. Главное, сделать правильные выводы. Кто-то из умных говорил, величие правителя не в отсутствии ошибок, а в умении их исправлять и делать выводы. Так вот, он сделает.

Калаш был уверен, казаки не могли знать о вылазке, однако каким-то неведомым образом русаки встретили воинов не испуганными криками, а оголенными саблями и заряженными самопалами. Как такое могло случиться? Чорбаджи провел по свежим следам расследование в крепости, но ничего выяснить не удалось. Так и осталось загадкой – то ли казаки всегда настороже находятся, то ли произошла утечка информации. Правда, ага как-то непрозрачно намекнул, что предательство могло выйти прямо из дворца вместе с кем-то из приглашенных гостей, которым он, Калаш, незадолго до атаки не без бахвальства поведал о скором уроке для казаков. Но он же ничего точно не говорил. Да и кто мог передать противнику весть? Кто-нибудь из купцов, приглашенных на прием второго дня. Так их всех не первый год знают в крепости, проверенные люди. Разве что этот, Наум, из новых. Но он такой обходительный и любезный… Нет, это точно не он. Да и как купец смог бы рассказать о своих подозрениях казакам – перелезть через охраняемую стену, что ли? Глупости! Пусть ищет измену, где хочет, но только не во дворце! Здесь ее просто не может быть. Не может, и все тут!

Калашу показалось ближе к истине первое предположение аги. Для души и репутации так спокойнее. Потому и запретил командиру янычар проводить открытое дознание среди жителей и гарнизона Аздака. Нечего злить народ, и так, если в ближайший месяц не удастся снять осаду, в городе не исключен ропот. Люди уже сейчас недовольны сокращением продуктовых пайков. А что будет дальше? Не понимают, паша вынужден на это пойти – похоже, казаки не собираются отсюда уходить не солоно хлебавши, на что поначалу так самонадеянно рассчитывали предводители в Аздаке.

Калаш поднес к глазам подзорную трубу и медленно повел ею по окоему. Отсюда, со стены хорошо просматривалось все пространство перед крепостью. Он легко углядел мелкие казачьи фигурки, снующие на растущей с каждым днем земляной насыпи. Пушки крепости уже три раза разрушали ее больше чем наполовину, но эти упертые русаки упрямо продолжали поднимать насыпь. «Вот уж бесполезный труд. И охота им надрываться? – он усмехнулся. – Ну да пусть стараются, еще раз разнесем, припасов хватит».

Глаз поймал крошечного белого голубя, перелетающего через стену в сторону казачьих позиций, и паша даже немного позавидовал птице – вот для кого нет преград и войны. Вольное божье создание, не то что он – вроде и главный в крепости, а такое ощущение, что свободы у него меньше, чем у простого солдата. Вот как сейчас. Он же не хотел подниматься на стену: и боязно казачьих пуль, и высоты не любит с детства. А пришлось. Положение, как говорится, обязывает. Разве откажешь Кериму в невинной просьбе – лично ознакомиться с расположением казачьих войск, тем более, высказанной в присутствии еще доброго десятка других военачальников?

Внизу мимо крепости галопом проскакала сотня казаков, нахально помахивая саблями в сторону стен. Из крепости в их сторону раздались разрозненные выстрелы из самопалов. С неудовольствием Калаш понял, что ни одна из пуль не попала в цель. Он обратился к сопровождавшему Керим-аге, что-то настойчиво рассматривающем в небе.

– Что так неточно?

Керим даже не повернулся в его сторону:

– Расстояние для прицельного выстрела большое. Они тоже не глупцы просто так подставляться.

– Да, – протянул Калаш, – пожалуй, они, и правда, не дураки. Воевать, по крайней мере, умеют. Что, несомненно, неприятная новость.

В пределах видимости появилось еще десятка два казаков. Осадив коней, они быстро спрыгнули на землю. Хлестнув нагайками по лошадиным спинам, казаки вдруг исчезли с глаз. Он не сразу догадался, что русаки спрятались за передвижные туры, из-за которых иногда непонятно зачем обстреливают защитников крепости. Все равно урону никакого. Паша опустил подзорную трубу – отсюда и так видно. Что же они задумали? Неожиданно в щелях между плетенок выглянули самопалы, и приземистые туры словно окутались легкими дымными облачками. И тут же несколько пуль цокнули по стене совсем рядом. Калаш в первый миг оцепенел, не сразу сообразив, что произошло. А во второй, сорвавшись с места и пригнувшись, бросился по переходу к угловой башне.

Гулко протопав по деревянным перекрытиям, он заскочил в ее холодное каменное нутро. Припав спиной к толстой стенке, перевел дух: «Аллах снова спас. Слава ему! Похоже, гяуры узнали меня на стене и специально послали отряд, чтобы подстрелить. Ух, повезло», – выглянув из прохода, он с удивлением увидел агу, по-прежнему стоящего на краю стены, будто и не стучали только что казачьи пули по камням поблизости. Внезапно Калаш почувствовал, как загорелись и начали набираться алым цветом уши. «Вот же, джин, – ругнулся он. – Получается, я сбежал, испугавшись нескольких выстрелов казаков, прямо на глазах у солдат и Керима? Ах, как нехорошо получилось, – он огорченно зацокал языком. – Что же теперь делать? Уйти совсем, благо здесь есть лестница на первый этаж? Но тогда им никто не помешает думать, будто я струсил. Выйти, как ни в чем не бывало? При мне никто не посмеет не то что хмыкнуть в мою сторону, даже косо глянуть. Все знают, у меня на заднем дворе имеется дверь в небольшое подземелье, откуда иногда доносятся очень неприятные крики и плач. Да, пожалуй, именно так и следует поступить».

Калаш оправил слегка помявшийся зеленый кафтан, золотистый кушак стянул раздобревшую фигуру, и он уверенно шагнул на лестницу. Янычары, рассредоточившись за зубчатыми отростками стены, целились из ручниц вниз. Ему вдруг взбрело в голову, что это они специально, чтобы не смотреть на пашу и не кланяться. «А может, показалось? Конечно, показалось. И нечего придумывать», – одернул он себя.

Решительно прошествовав мимо солдат, паша остановился на прежнем месте. Керим мельком глянул на него. И… невозмутимо отвернулся, продолжая рассматривать позиции казаков.

– Это… – паша прокашлялся. – Чего-то я поспешил уйти. Как-то несолидно получилось…

– Угу, – отозвался ага.

Паша помолчал, раздумывая, что бы еще добавить:

– Ну, что тут у нас?

– Строят.

Паша не догадался, почувствовал: для восстановления репутации он должен сказать что-то очень важное и значимое. Чтобы они и думать забыли про его недавний побег.

– Нельзя позволить этим гяурам затащить пушки на насыпь, – не очень уверенно начал паша. – Крепости они не повредят, но какие-то ядра на голову нашим жителям упасть могут. Когда разрушите насыпь? – постепенно голос набрал силу, а вместе с ней прибавилось и уверенности.

Чорбаджи поджал губы. На миг паше показалось, что он сейчас усмехнется и не ответит. К счастью, показалось:

– Пусть повыше поднимут. Судя по тому, с какой скоростью ее сыпят, думаю, через пару дней начнем обстреливать.

Калаш снова поднял подзорную трубу. Внизу уже никого не было. Пустые плетеные туры, как символы его недавнего позора, сейчас покинутые донцами, в полном беспорядке, что, собственно, обычно для дикарей, выстроились за валом, на изрытой копытами земле. Паша, кивнув подбородком на земляные плетенки, поинтересовался у Керима, можно ли их уничтожить. Тот минуту разглядывал туры, словно что-то проссчитывая в уме. Потом объяснил паше, что это бессмысленно: казаки сделают новые. Только заряды, а точнее, гранаты впустую уйдут. Из пушек по ним не попадешь: близко. Паша, соглашаясь с доводами командира, задумчиво поджал нижнюю губу. Вдалеке на насыпи по-прежнему сновали, как муравьи, казаки, вываливая огромные корзины земли на ее вершину. Проклятые гяуры трудились безостановочно, и, казалось, насыпь поднимается прямо на глазах.

– Что, от Джан-бек Гирея новостей нет?

Керим покачал головой:

– Нет ничего. Скорей всего, он или в плену, или убит.

Тяжело вздохнув, Калаш сунул подзорную трубу в чехол у пояса:

– На все воля Аллаха. А что, войска в Крыму еще есть? Собираются нас выручать?

– То я не ведаю. Второй месяц сидим взаперти, новости до нас если и доходят, то с большим опозданием. Сам знаешь.

– Знаю… Ладно, пошли, проводишь, – не оглядываясь, Калаш пошагал вдоль стены к лестнице, на ходу напряженно прислушиваясь – застучат ли по доскам каблуки чорбаджи.

Каблуки застучали.

Закрывшись в покоях замка Ташкале, он некоторое время сидел не двигаясь. Взгляд, словно неживой, бездумно буравил одну точку на украшенных тканями стенах. В голове мелькали подробности позорного бегства. И глаза Керима, вроде бесстрастные, но в самой глубине зрачка, сейчас паша почти уверился в этом, мелькнул тогда еле заметный отблеск усмешки. Он вздохнул, и потухший взгляд обрел смысл. «Ну, хватит, наконец, – он решительно поднялся. – Надо как-то отвлечься от досадного недоразумения».

– Кудеяр! – паша хлопнул в ладоши.

Распорядитель обычно находился поблизости, угадывая или слыша, как господин возвращается в комнаты.

Стукнули подошвы: кто-то спрыгнул с топчана в галерее, и дверь мягко распахнулась:

– Что желаете, господин?

Калаш приблизился к слуге вплотную. Тот привычно склонился, оставив паше для обозрения голубую чалму с прежним пятном на затылке.

– Как там поживает наш маленький раб?

Кудеяр качнулся в поклоне:

– О, раб поживает хорошо. Только вот недавно произошло маленькое недоразумение.

Паша вскинул брови:

– Что такое?

– Да нет, ничего страшного. Он просто упал и ударился лицом о стену.

– И что? – Калаш возмущенно дрогнул необъятным животом. – Хочешь сказать, что его вид не годится для того, чтобы предстать передо мной?

– Не совсем так, уважаемый паша, – невозмутимый глаз Кудеяра выглянул из-под чалмы. – Синяк и опухоль на щеке, конечно, портят его, но не так, чтобы уж очень…

Заложив руки за спину, Калаш повернулся к окну. За ним опускалось на крепостную стену огромное вечернее солнце. Казалось, еще немного, и оно раздавит крупную каменную кладку, не заметив и не почувствовав, как человек давит мелкого муравья. Калаш передернул плечами, словно сбрасывая наваждение. «Покажется же такое».

– Мальчик, мальчик… Как он ведет себя?

– По-прежнему дик и неучтив, к тому же хуже ест.

– Почему мне не доложили?

Глаз распорядителя снова спрятался за краем чалмы:

– Не хотели беспокоить такими мелочами. Думали, это ненадолго, может, не голодный. Мало ли что, настроение там, еще что…

– Как давно он не ест?

– Неделю, достопочтимый.

– И за это вы решили приложить его лицом к стене?

– Что вы, разве кто бы посмел испортить любимую вещь нашего господина? Да я бы сам за это убил наглеца на месте…

Паша хмыкнул:

– Ну, если только это не ты сам…

– Как вы могли такое подумать? Да я…

– Хватит, – Калаш поправил ткань на головном уборе, отыскивая глаз Кудеяра. На удивление он блестел вполне бодро, даже довольно, и никак не соответствовал тому, что его хозяин сейчас говорил. – Приведи мальчика ко мне. Я сам с ним пообщаюсь.

– Но, уважаемый, он ни с кем не разговаривает…

– Приведи и не возражай мне. Я сам разберусь.

Кудеяр, не разгибаясь, попятился к выходу.

Калаш примерно представлял, что могло произойти с мальчиком. Вероятно, они перестали его кормить, посчитав, что таким образом быстрее сломают казачонка. Но не тут-то было. Иначе зачем Кудеяру бить его? Паша мог бы при желании выяснить, что там произошло на самом деле, но он понимал, что сейчас, во время осады крепости, проявлять излишнюю заботу о каком-то там рабе было бы непростительной блажью даже для правителя Аздака. Сейчас он не должен отвлекаться ни на что, кроме защиты крепости от врага. Подчиненные просто не поймут его. Это только непосвященным кажется, он – Калаш – царь и Бог в крепости. На деле его права очень даже ограничены, и на их рубежах стоят недремлющие стражи: его распорядители, евнухи, слуги, военачальники, даже купцы и повара. Одним словом, все. Паша подозрительно оглянулся на закрытую дверь, ведущую во внутренние покои, и вдруг понял: он боится. А вдруг его мысли услышат? Усмехнувшись собственным страхам, Калаш облегченно выдохнул. К его счастью, не в человеческих силах подслушать, что творится в голове. Иначе он бы сам первым озолотил изобретателя волшебного прибора, слышавшего чужие мысли, или мага, если такой существовал бы. Взбив кулаком мягкие подушки ложа, он тяжело повалился на них спиной.

Мальчишка выглядел затравленным и злым волчонком. Он глядел так, словно неведомые звери загнали его в угол, из которого нет выхода, и сейчас в горячую плоть собираются впиться острые зубы. Синяки под глазами и опухшая скула не добавляли ему симпатичности. Чтобы не разочароваться в рабе и не наделать глупостей, паша проговорил самому себе чуть слышно: «Следы побоев скоро пройдут, и он снова станет приятным желанным мальчиком».

Казачонок остановился там, куда его толкнул распорядитель. Отпустив движением руки Кудеяра и дождавшись, когда за ним закроется дверь, Калаш медленно направился к мальчишке, разглядывая его.

Сжавшись в напряженный комочек, тот исподлобья уставился на пашу. Калаш невольно поежился. Из мальчишеских серых глаз на него дохнуло такой ненавистью, что на миг паша испугался. Оглянувшись на запертую дверь, он вдруг осознал, что опасается оставаться с этим дикарем один на один. Мальчишка неторопливо, словно ничего не боялся, опустил бешеный взгляд, и… наваждение пропало. Паша сплюнул в ночную вазу. «Ничего, и не таких ломали! Справимся и этим казачком».

– Ну и что ты так напрягаешься? – он постарался придать голосу заботливость. – Тебе тут ничего не угрожает. Расслабься. Доверься мне, и твоя жизнь сразу изменится.

Паша в этот момент даже не подумал, что пленник может не понимать по-турецки. Мальчишка по-прежнему не шевелился, с подозрением следя за движениями паши. Последние отблески заходящего солнца били ему в глаза, и он щурился и моргал.

– Ну, дай мне руку, – Калаш протянул открытую ладонь. – Вот увидишь, тебе понравится.

Мальчик отшатнулся, изменившись в лице, словно паша протягивал ему гремучую змею. И все молча. «Может, он немой? Впрочем, это даже к лучшему, меньше болтать будет. Вообще надо подумать над тем, чтобы и Ганьке укоротить язычок. Хорошая мысль», – широко улыбнувшись, Калаш попытался погладить мальчишку по голове. Ладонь уже почти опустилась на его густые с чернотой волосы, как вдруг – паша не понял, что произошло – острая боль пронзила большой палец. Мальчишка, точно волчонок, рыча, вцепился в него зубами. В следующий момент паша взвыл, а другая рука хлестко врезала мальчишке по щеке. Голова раба откинулась, и он отлетел в угол, теряя сознание.

– Кудеяр! – взревел Калаш, поднося палец ко рту – из рванной раны тягучей струйкой бежала кровь, впитываясь в темнеющий дорогой ковер. – Куде… – паша не договорил: на пороге появился встревоженный распорядитель.

– Что случилось, хозяин?

Паша разгневанно махнул здоровой рукой в сторону лежащего без сознания мальчишки:

– Забери его! В зиндан! Не кормить и не поить. Пока не исправится.

Кудеяр рысцой пробежал мимо паши. Подхватив тряпичное, словно игрушечное тело казачонка на плечо, он быстрым шагом вышел из комнаты.

– И пришли лекаря, – Калаш почувствовал, что ему становится дурно.

Еще не понимая, почему вокруг медленно кружатся стены, уже слабым движением он обмотал рану свободным концом длинного пояса и закатил глаза. Ноги подогнулись, и он повалился на пол. Калаш-паше всегда становилось дурно при виде собственной крови. При этом он совершенно не реагировал на чужую.