Семену Асксюте не спалось. После того, как записался в Великое Донское Войско, он вообще спал плохо. Ночами грезились страшные сабельные атаки. Войну казаки затеяли, а на войне-то рубки не избежать. Ясно представлялись располосованные тела, ручьи скользкой, парящей крови, оскаленные яростью лица… Бррр… А как увидал на Кругу освобожденных из туречины близнецов Лукиных, сон пропал напрочь. Тогда, вероятно, Борзята или Валуй, кто их разберет, этих однояичных, его не узнал, но Семен все равно предпочел спрятаться за казачьими спинами. И теперь кошмары, в которых прямо на майдане его разоблачают Лукины, после чего разгневанные казаки с криками «смерть предателю» отрубают голову, грезились Семену почти каждую ночь.

Он похудел, осунулся, из довольного, неунывающего мужика, каковым его знали погибшие жители юрта, превратился в ворчливого, малоразговорчивого, часто к чему-то прислушивающегося человека. Вскоре новые товарищи по сотне заметили, что с их товарищем творится что-то неладное. Решив, что он переживает по поводу погибших друзей с Острова, они, как могли, утешали Аксюту. Он больше отмалчивался, и постепенно его оставили в покое.

С началом боевых действий сотню вместе с еще одной придали в помощь полутьме туркменских воинов, что пришли на помощь казакам по товарищескому договору. И уже через несколько дней объединенный отряд переправили на правый берег Дона, где разведчики обнаружили приближающихся ногаев.

Как же ему не хотелось воевать! Дрожь охватывала с ног до головы только от одной мысли о летящих навстречу ногаях. Не так давно он их видел вблизи, и даже общался. Никакого дружелюбия от степняков тогда не заметил. Напротив, зверские рожи. Оттого и потом пробивало, словно по жаре версту бегом отмахал.

Станичники где-то прознали, будто ногаев более двух тысяч. А казаков с туркменами и тысячи не наберется. Да и что за вояки эти вонючие дикари, вылезшие из бесконечных песков, никто толком не знал. Значит, надежа только на своих. Выходить на войско почти в десять раз многочисленнее – чистое сумасшествие! Он даже попытался поделиться этими соображениями со своим сотником, но тот, терпеливо выслушав бойца, так и не понял, для чего Аксюта это говорит. Казачина, что с него возьмешь!

Ох, как же не хотелось воевать! А ведь придется. Он понимал: как бы ни хотелось, от схватки не отвертеться.

Майский ветерок сновал между выстроившимися бойцами, словно заплутавший в лесу путник, слепило солнце, зависшее в зените, старенький зипун, выданный ему на сборах, начал ощутимо промокать в подмышках.

Его поставили в третьем ряду за «верблюжатниками», как он называл про себя туркменов. Они, и правда, пришли на верблюдах. Здоровые вонючие животные, Семен старался не дышать, проходя мимо. И верблюды будто чуяли его отношение. Завидя Аксюту, животные начинали реветь, а крупный вожак оборачивался в его сторону с явными недружественными намерениями. Семен старался миновать их побыстрее. Но на этот раз ни обойти верблюдов, ни уклониться от соседства с ними не мог – пятьсот бойцов в шапках с длинным мехом и войлочных чунях выстроились впереди диковинным частоколом.

Сюда, в последнюю линию, атаман поставил самых слабых бойцов: из недавних мужиков и совсем молодых. Конечно, Семена тренировали почти месяц, но против опытных ногайских воинов он все равно бы не сдюжил более того времени, которое мастер боя потратит на обманное движение и последний смертельный удар. Первый ряд, немного потолкавшись с туркменами, добровольно заняли казаки. Для Семена это их решение стало еще одним подтверждением дикости народа, рядом с которым ему определила судьба жить. Но кто в добром уме и твердой памяти самолично обрекает себя почти на неминуемую смерть? Нет, Аксюта не настолько глуп, онто уж точно сделает все от него зависящее, чтобы выжить в бою. А там видно будет.

Он уже не раз и не два пожалел, что, как последний балаболка, исполнил наказ хана и записался в войско. Ну как бы Аззат прознал, сбеги Аксюта в другую землю? Да никак. Ну, хотя бы на ту же Окраину. Рассказывали, будто там, под панами, жить тоже можно. Плати поборы вовремя, и никому ты не нужен. Ну, да что теперь кориться? Сиди и трясись, как тополиный лист на крепком ветру. Для себя он уже окончательно решил, если выберется живым из этой переделки, навсегда покинет казачий край. А пойти есть куда. Не на Окраину, так хотя бы в ту же Турцию. Там наверняка спокойней, чем у казаков. Неужто не найдет себе занятие? Хлеб сеять умеет, немного в кузнечных работах соображает – помогал кузнецу еще на Руси. Определится как-нибудь.

То и дело он с тоской поглядывал на противоположный берег, где казаки накидывали огромный земляной холм. Отсюда, правда, самих станичников не видно, как и большей части насыпи. Из-за прибрежных зарослей выглядывала только ее плоская вершина. Как бы Семену сейчас хотелось оказаться среди тех копателей. И почему только давеча ему не дали добро на переход из сотни? Атаман, выслушав немного путаную просьбу Аксюты, похлопал того по плечу.

– Дурка, что за радость землю носом рыть? У нас тут воля и воздух. Живи да радуйся.

Аксюта настаивать не решился. Побоялся, атаман угадает его страх, холодцом застывший в зрачках. Потому и глаза опускал, стараясь глядеть на носки сапог. Но не создан он для войны. Когда от ужаса поджилки сводит и в уборную срочно хочется, какая тут война? Но сказать об этом не мог. Просто не поняли бы.

Атака для Семена обозначилась дальним топотом копыт и холодящими душу криками. Ногаи визжали так, словно хотели провизжать дырки в груди туркменов и казаков. Строй объединенных войск дрогнул. Разом зашевелившись, сдвинулся навстречу врагам, постепенно набирая скорость. Вскоре животные мчались уверенной рысью. К удивлению Семена, верблюды не отставали от лошадей. Он тоже извлек из ножен саблю и даже, насколько мог, воинственно махнул ею. В глубине души Аксюта понимал, что в первой же стычке струсит. А вот что он будет делать дальше, пока не знал. К тому же его беспокоили сами ногаи. Кто-то из них мог участвовать в том памятном набеге на Остров и узнать его. Чем ближе приближалось неминуемое сражение, тем больше Аксюта этого опасался. Обещание хана найти его Аксюта всерьез не воспринимал, считая, что в рядах казаков никакие ногаи к нему не подберутся. А вот случайная встреча в бою… Тут как случай распорядится. Ну почему его сотню не послали в бой с какими-нибудь другими врагами, крымчаками, например?

В следующий момент строй неожиданно распался, и в его разрывы, дико вращая глазами, ворвались ногайские всадники. Их атаковали с боков, били пиками, рубили саблями, но врагов, казалось, становится только больше. В какой-то миг Семена вынесло на маленького крикливого ногая, который приближался, размахивая ужасной кривой саблей. Еще чуть-чуть, и Асксюта очутился бы прямо перед ним. Потеряв ощущение реальности, он натянул повод, разворачиваясь. Но какой-то туркмен, толкнув высоким верблюжьим крупом лошадь, внезапно загородил его. Семен, воспользовавшись моментом, развернул-таки лошадь и на секунду замер, бешено оглядывая поле битвы и отыскивая направление для дера. Но кругом дрались казаки, ногаи, туркмены…

Внезапно совсем рядом дико закричал молоденький дикарь, с ужасом вскидывая две обрубленные руки к лицу. Тут же крик оборвался: его голова скатилась с плеч. Оставив кровавое пятно, ударила Аксюту по колену. Затем, подпрыгнув мячиком, улетела под копыта. В следующий момент свет в глазах Семена померк. Он не почувствовал, как грузно и больно свалился с лошади. Треснувшись головой о сухую землю, он остался лежать у ее копыт, зацепившись одной ногой за стремя. Это падение спасло Аксюте жизнь.