Подземный ход постепенно удлинялся. Казаки с утра до вечера пропадали под землей, даже обед им приносили туда, чтобы не теряли времени. Однако работа шла медленнее, чем задумывали. После тридцатой сажени напоролись на каменную глыбу. Гранитная громада не поддавалась ни киркам, ни лопатам. Посовещавшись, решили уводить лаз в сторону, вправо. Наверное, это было неверным решением, но менять его на повороте тоже посчитали неверным. В результате только через пять дней сумели обогнуть камень. И лишь на седьмой крепость снова начала опять приближаться.

Космята после того памятного боя с татарским отрядом два дня приходил в себя – его и тошнило, и рвало, и голова кружилась от слабости. Дароня так и не понял, чем же он заболел. Вроде уже пару раз плотно рубился с татарами. Не новичок. Но то же вместе со всеми. А тут один. Решили, что шибко переживал, даже с опытными бойцами такое случалось.

В первый же вечер Космята нашел момент, когда рядом никого, кроме Вруна, измельчавшего в ступе какую-то очередную травяную смесь, не было, и, сделав над собой усилие, собрался рассказать тому о встрече с Милой. Царапина на сердце, появившаяся после ее невольного от ворот поворота, еще саднила. Разговаривали под навесом, где обычно обедали. Космяту из-за плохого самочувствия на работу в этот раз не взяли, побоявшись, что потеряет сознание прямо в лазе, и он помогал дежурному казаку на кухне. А после тяжелой смены под землей пятерка парней разбрелась кто куда, Врун же занялся любимым делом – готовкой лекарства. В этот раз он обещал за один день вылечить Космяту.

Усевшись напротив через стол и малость помявшись, Степанков прокашлялся. Повертев головой и никого рядом не увидев, начал сложный для себя разговор. Зашел издалека, и друг не сразу понял, куда он клонит. А когда сообразил, спина выпрямилась, и он упер восторженный, почти немигающий взгляд в подбородок друга. Так и сидел, не шевелясь. Только рука автоматически помешивала траву. Когда он закончил говорить и с сознанием выполненного долга облегченно выдохнул, Врун отставил горшок в сторонку и, постепенно заливаясь краской, потер переносицу.

– Значит, нашел, говоришь? – он снова взял горшок. – А ты чего сказал?

– Больше ничего не говорил, – Космята с легким удивлением глянул на друга: он ему только что почти слово в слово передал весь разговор с девушкой.

– Ага, – Дароня отставил горшок. – А до лекарни далеко?

Парень пожал плечом:

– Да нет, коли надо, провожу.

Дароня словно очнулся:

– Я тебе провожу, – схватив горшок, начал яростно толочь содержимое. – Сам доберусь как-нибудь. Вот посвободней будем, – взгляд его стал мечтательным, – и съезжу.

Космята, посчитав дело выполненным, поднялся. Дароня даже не заметил ухода друга.

Еще не окрепшего, его приехали поздравлять главные атаманы. В полусотню Валуя выбрались Михаил Татаринов, Алексей Старой и Иван Косой, даже дед Черкашенин пожаловал, желая лично взглянуть на героя. Атаманы, что помоложе, неспешно сползли с седел. Валуй с Борзятой, чуток волнуясь, встречали гостей.

Степанков выглянул из шалаша. Догадавшись, по чью душу суета, поплевал на ладонь. Сняв шапку, пригладил взъерошенные волосы. И снова напялил островерхий, как у всех казаков, головной убор.

Утро разгоралось светлое, ясное. Нежно-зеленая листва тихо покачивалась на легком ветерке. За спинами товарищей Космята не видел прибывших, но наперед не спешил, полагая, что, когда понадобится, позовут. Вокруг, поправляя кушаки, толкались казаки, свободные от работы, человек двадцать. Еще давеча из главного шалаша приезжал гонец с новостью, и все уже знали, что за нужда привела атаманов. Валуй коротко рассказал, как идет подкоп: награды-наградами, но о главном в первую очередь. Черкашенин, сверху поинтересовавшись, здорово ли ночевали, окинул взглядом столпившихся станичников. Ему не в лад ответили «Слава Богу», и старик-атаман, не торопясь, сполз с кобылы. Растолкав расспрашивающих о делах атаманов, попросил указать на Космяту. Казаки дружно расступились, открывая взглядам покрасневшего Степанкова. Десятки глаз остановились на парне. Космята, невысокий, хоть и широкий в плечах, на богатыря явно не тянул. После перенесенного недомогания он осунулся и вроде как потемнел лицом.

– Да… – протянул Татаринов. – А с виду и не скажешь.

– А наш брат, казак, на лицо хоть и неказист, зато внутри стержень, как лом, – не согласился Старой.

Дед Черкашенин, пробравшись вперед, оглянулся на Валуя:

– Кто тут Степанков?

Лукины одновременно протянули руки, выцеливая пальцами друга.

Космята покраснел еще пуще. Темные впалые щеки пошли густыми красными пятнами.

– Не дрейфь! – приободрил Иван Косой, подмигивая. – Дед у нас только с виду суровый, а так добряк добряком.

Атаманы дружно засмеялись. Старой пригладил усы:

– Нашел добряка! Да он за свою жизнь столько ворогов перерезал, сколько казак таранок не съел.

Приблизившись, дед подслеповато прищурился:

– Это и есть богатырь?

Космята, стесняясь, неловко переступил:

– Никакой я не богатырь.

Старик усмехнулся:

– То верно, на богатыря ты не похож. Ну, так мы с голозадых времен ведаем: Бог не в силе, а в правде. Так ведь, казаки? – он обернулся к атаманам. Те важно закивали. – Казак не плечами силен, а удалью и храбростью. Скольки живу, стольки и убеждаюсь, – подтянув к себе не сопротивляющегося парня, крепко обнял. – Все бы так воевали, татар бы не осталось.

– И турок, – добавил Татаринов, вежливо отодвигая расчувствовавшегося старика и тоже обнимая парня. – Так и держи. Молоток! А это, – он повернулся к сопровождающему казаку, держащему на вытянутых руках саблю в дорогих ножнах, украшенных золотой росписью и каменьями, – тебе. Владей и бей супостата также геройски.

Космята, растроганно приняв саблю, замер, не зная, что с ней делать. На выручку пришел Валуй:

– Давай подержу.

Тут же парень попал в крепкие руки Ивана Косого:

– Видал, какие у меня казаки, все как один херои! – хлопая смущенно улыбающегося Космяту по плечам, оглянулся на остальных казаков Валуйской полусотни. – А ты их – землю копать! Да им воевать, как нам с тобой кулеш лопать, – больше пользы принесут.

– То мы обсудим, – пообещал Татаринов.

– Может, мне их отдашь? – Старой в свою очередь поздравил вконец засмущавшегося парня. – Мне такие нужны.

– Ха, держи карман шире. Своих воспитывай, – Иван Косой шутливо оттянул от Космяты крепко обхватившего его и не желающего отпускать Алексея. – Он один мне в тысячу два десятка сабель поставил, а у тебя такие есть?

Старой озадаченно почесал затылок, припоминая, и добродушно развел руками.

– Нетушки.

– То-то же.

Михаил Татаринов оглянулся на поднимающееся над дальними деревьями солнце:

– Ну все, поздравили казака, пора на службу. А то он еще слабый, гляди, упадет.

– Не упаду, – прогудел счастливый Космята.

Атаманы забрались на лошадей. Дед Черкашенин покряхтел, возвращая на место съехавшее седло, даже охнул малость, словно примеряясь. Дароня было двинулся помочь. Но старик, неожиданно молодо подпрыгнув, уже из седла смешливо оглянулся на приближающегося казака. Врун в первый момент смутился, а потом широко улыбнулся:

– Ну, ты, дед, силен!

Тот лишь усмехнулся в седые усы. Атаманы поочередно подняли руки, прощаясь. Натянулись, разворачивая лошадей, повода. Станичники, широко улыбаясь, в ответ тоже вскинули руки.

Только они отъехали, как Космята бессильно сполз спиной по столбу. Казаки бросились к нему. Парень побледнел, на лбу выступила испарина.

– В халабуду его! – скомандовал Валуй.

Несколько пар рук подхватили героя и понесли. Пахом Лешик, только что выбравшийся из лаза, вытянул за собой корзину с землей. Углядев процессию, глянул вслед казакам с легкой завистью: он к атаманам не успел.

Рядом говорили. Слова разобрать не получалось, сквозь муть, застилавшую мир, доносился неразборчивый бубнеж. Почувствовав на лице холод, Космята очнулся.

Рука Дарони поправляла тряпицу, пропитанную водой. Капли, стекая по щекам, убегали за шиворот. Он повернул голову. В шалаше собрались ребята из пятерки, кроме раненого Пешки. Борзята внимательно слушал атамана, натирая полотно кинжала о кусок войлока. Валуй, заметив движение Космяты, улыбнулся:

– Ну, наконец, очухался. А то мы уже переживать начали.

Подскочил и пересел поближе Борзята. Поправив сено под головой, с самым серьезным видом склонился к уху:

– Саблю дашь поносить?

Приподнявшись, Космята уперся рукой:

– А вот шиш тебе. Сперва столько же татар угробь.

В шалаше засмеялись.

– А что, тоже, как ножи, вторую саблю на пояс повесишь? – невинным голосом поинтересовался младший Лукин.

– А вот то не твое дело. Захочу и повешу.

В шалаше снова засмеялись. Борзята усмехнулся:

– Огрызается. Значит, жить будет. А ты чего это вздумал в обморок валиться? – Борзята подхватил съехавшую тряпицу.

Поднял перед собой, встряхивая. Неловко примерился положить обратно. Вытянув руку, Дароня перехватил повязку у младшего Лукина:

– Слаб он еще, непонятно, что ли? Думаю, завтрева совсем оклемается. Это как перед рассветом, самая тьма. Так и тут: перед выздоровлением самый тонкий момент – вот и свалился от переживаний.

Валуй подполз на коленях:

– Ты давай вставай – а то без тебя работа не идет. А теперь и без Пешки, кого-то к нам забирать придется.

Космята смущенно отмахнулся:

– Завтра точно оклемаюсь. Врун знает, чего говорит.

Вход в камышовый шалаш загородила чья-то фигура. Все дружно обернулись.

– Ну и чего тут наш херой? – Пахом Лешик присел у края халабуды. – Очухался?

Космята мотнул головой:

– Очухался, кажись. Больше не буду.

– Конечно, не будешь, Дароня обещат. Да, Врун?

– Истинный крест, – он перекрестился двумя пальцами.

За тонкой стенкой халабуды раздался громкий голос Арадова, отправлявшего следующую смену под землю. Тихо переговариваясь, казаки собирались у лаза.

– Мы апосля них пойдем, – Борзята разгладил кожаную накладку на коленях и сжал зубы: тряпица оторвалась от засохшей корки. Кровь тонкой струйкой сползла по ноге.

– Я с вами, – Космята скинул труху с шеи. – Я уже могу.

– Ага, – отозвался Дароня. – Не хватало, чтобы нам вместе с землей еще и тебя оттуда тащить.

– Да ну, братцы, я…

– А ну замолчь, – оборвал его атаман. – Завтрева, может, пойдешь. Как себе чуять будешь.

– Так, меня возьмите, – Пахом Лешик обернулся к Валую. – Моя смена еще не скоро, а нынче я с вами спокойно могу.

Валуй недоверчиво покосился на Пахома:

– А завтра за тебя кто?

– Сам. Зачем за меня? Я дюже здоровый. Три смены зараз отработаю, не то что две.

Дароня покачал головой:

– Ох, и тяжко будет…

– Ничого, – Пахом показал белые здоровые зубы. – Мне не впервой. Мы – чиги, привыкшие.

– Ну, не знаю, – засомневался Валуй. – И верно, уж больно тяжко, подряд две смены. Ты же только что из-под земли.

– Не сумневайся, атаман. Мое слово твердое. Сказал – не отговоришь.

– Ладно, – сдался Лукин. – Разок сходишь, пока Космята слабый. Но только раз.

– Сколько надо, столько и схожу, – улыбаясь, Пахом подтянул кожаные наколенники. – А наш гроза татар нехай выздоравливает.

На улице стихли голоса. Смена копателей ушла под землю. Валуй задумался. Спросить или не спросить? Сколько вместе с Пахомом уже воюют (пока, в основном, кротами), а так и не нашел момента выспросить. Пахом продвинулся от прохода вглубь шалаша и уже о чем-то беседовал с Дароней. Валуй решился. Подсев поближе, тронул товарища за руку.

– Слышь, Пахом, все спросить хотел.

Тот обернулся. Заметив сомнение атамана, подбодрил:

– Спрашивай, ну, чаво?

– Ты вот из чигов, говоришь. Не обессудь, слышал, обзывают северных по Дону чигами голопузыми, а кто такие, не знаю.

Пахом не удивился вопросу. Грустно вздохнув, уселся поудобнее:

– Не ты один не знаешь. Старички про нас ведают еще, а кто помоложе – те и не слыхали.

Валуй заметил, что в шалаше умолкли разговоры, парни замерли, прислушиваясь к неспешному говору Лешика.

– Казаки – черкасы Украины – наши сродственники, – продолжил Пахом негромким голосом. – Потому что с кубанских земель туда пришли. Давно уже, лет сто, поди, как. А жили тогда широко: до Пятогор городки стояли. И в горах, и по Кубани, и в лиманах наши обитали. Наших тогда греки с Тавриды джанайцами кликали. Там еще наших помнят.

Потихоньку шибко тяжко на кубанских землях стало. Адыги с одной стороны бьют, шапсуги с другой, татары и ногаи наведываются – это с третьей. Наши прапрадеды до сорока тысяч войско выставляли супротив ворогов. Времена золотые были. Храмы по всей Кубани стояли и в Тамани. Свой патриарх сидел, с Москвой, с Константинополем связи держал.

Апосля переселения на Днепр деды уже не больше пяти-десяти тысяч выставить могли. И начали они нас теснить помаленьку. То одну станицу разорят, то другую. А когда отцы власть имели – мор прошел по нашим землям. От татар, вроде бы, завелся. Мало людей выжило. Вот тогда пришлось тем, кого зараза не одолела, дальше в горы и леса уходить. Часть в лиманах закрепились, те рыбари, они уже войско не выставляют. Больше на то, что на островах не достанут, надеются. Часть тогда же на верхний Дон переселилась. Вот их по старой памяти и дразнят чигами голопузыми. Перебирались-то без казны особой. Оружие только и унесли с собой.

А нас сейчас уж совсем мало осталось. Мы в предгорьях жили. Горцев в кулаке держали. Но сейчас уже не то, что раньше. Лет десять назад наша да соседняя станицы, последние уж, ушли в кубанские плавни. Так что мы теперь там осели.

Адыги про наше место новое уж прознали, да как захватить, не ведают – больно дорога к нам топкая да дикая. Но пытаются. Двести сабель осталось. А супротив нас – тыщи. Потому и сюда, под Азов, не смогли прийти все, кто хотел. Атаман два десятка отпустил только. И то не хотел. Насилу уговорили. Его понять можно – каждый боец на счету. Враги-то не успокоятся никак. Все ищут, как бы до нас добраться. Нет-нет, отлавливаем лазутчиков. Думаю, рано или поздно найдут они к нам дорогу, и тогда… – он опустил голову, не договорив.

В шалаше стало тихо. Валуй услышал, как Борзята выдохнул:

– Да, дела…

Космята наклонился вперед:

– А чего ж вы тоже куда-нибудь не переберетесь, к сродственникам там, или к нам, на Дон? Со своими завсегда лучше отбиваться.

Пахом преувеличенно бодро выпрямился:

– Старики говорят, ежели и мы уйдем, то Кубань насовсем нерусской станет. А потом, когда царь-батюшка опять ее заселить захочет – кто ему поможет? Верим, дождемся этого времени. Вот и держимся изо всех сил. А надолго ли нас хватит, то одному Господу известно.

В этот момент от едальни прозвучал гулкий голос готовника: «Кушать, казаки!» – и все вдруг зашевелились, заулыбались. Валуй положил руку на плечо Пахома:

– Ты на нас, ежели чего, надейся. Подсобим.

– Добро, – не стал отнекиваться казак.

От едальни крикнули еще раз, громче, и станичники поспешили на выход.