Лазарет раскинулся в удалении от крепости, верстах в пяти вверх по реке. Дорога проходила через диколесье. В тех местах казаки не держали постоянных застав, и, по слухам, было неспокойно. Вообще, татарские отряды шалили по всему побережью. Вражеские ватаги периодически вычищали, но они появлялись вновь, собираясь из остатков разгромленных тысяч.

Перед выездом Космята Степанков вооружился, чем только мог: повесил саблю через голову, на плече ручница, два кинжала, само собой, на поясе, туда же сунул два заряженных пистолета. Мало ли что. Хоть Борзята Лукин и утверждал, ехидно кривя губы, что, ежели чего, с таким вооружением Степанков в легкую справится с сотней бродячих татар, тот невозмутимо собрал по товарищам еще три самопала – по числу бойцов, способных держать оружие, (посчитал и Пешку). Следом, вызвав тихие смешки друга, в солому зарылось небольшое ядро с фитилем, начиненное рублеными гвоздями. Такие «гранаты» казаки использовали в ближнем пешем бою.

Добавив к оружию от себя несколько сушеных рыбин и курдюк с водой, атаман велел смотреть по сторонам внимательно. Космята только улыбнулся в ответ. Мол, и чего переживать – дорога-то по тылам. Да и оружия вон сколько – нехай рискнут. Лукавил белгородец – коли бы так и думал, не захватывал бы столько, а тем более два лишних пистолета, от которых только неудобство и тяжесть.

Наблюдавший за сборами Ратка Иванеев поддержал Степанкова:

– Чего ты на него бузишь? На себе не тащить, кидай, Космята, больше. Не пригодится, назад привезешь.

Лапотный, теребя чешущуюся обожженную бороду, бросил, будто невзначай:

– Атаман молчит, а этот, младшой, вечно лезет поперек батьки.

Борзята примирительно улыбнулся:

– А я чего? Да нехай берет. Жалко, че ли?

Валуй поправил под бледным Пешкой солому:

– Ты там держись. А как поправишься, куда возвращаться, знаешь.

Татарчонок, сглотнув тягучую слюну, кивнул.

– И вы поправляйтесь, – атаман повысил голос.

– Поправимся, дело такое, – отозвался Васька Беспалый, прижимая к груди обрубок руки.

– Ага, а то копать некому, – Борзята смотрел серьезно, но в глазах играли бесенята.

– А ну тебя. – Запрыгнув боком в телегу, Космята поднял вожжи.

– Погоди, – младший Лукин вдруг подскочил к Пешке. Быстро наклонившись, что-то шепнул на ухо. Никто не заметил, как татарчонок крепко зажал круглый предмет в кулаке.

Космята кинул кнут мимо лошадиных спин, но те, ученые, команду поняли. Развернувшись к дороге, две общественные лошадки потянули воз с ранеными.

Перекрестив спину друга, Валуй беспокойно качнул головой: «Молодой, горячий, как бы не натворил чего». В этот момент он и забыл – они с Космятой одних лет.

Двигались неторопливо. Хорошо, погодка стояла не капризная: с неба светило, под ногами не хлюпало. Лошадки весело помахивали хвостом. Космята шагал рядом с телегой, придерживая вожжи. После нудной работы под землей такая поездка казалась парню легкой прогулкой. Раненые притихли. Илья, получивший пулю в плечо, то сидел на краю, то соскакивал и шел рядом – он чувствовал себя лучше других. Васька Беспалый, поглаживая укороченную на кисть правую руку, морщился.

– Эх, отвоевался, – переживал он.

Космята успокаивал:

– Ты и одной левой смогешь. Научен же?

– Ну, научен.

– И че переживаешь? А что янычар не порубишь, так на наш век этого добра хватит. Не здесь, так в другом месте. Татар-то вокруг скоко? В телеге у нас, и то есть, – и смеялся, скаля белые зубы.

Тяжелей всего приходилось Пешке. Парень потерял много крови, и всю дорогу его знобило. Товарищи иногда тревожно трогали лоб татарчонка. К счастью, он оставался сухим и не горячим.

На берегу Великого Дона в эти дни было тесно от казачьих войск. Космяте то и дело приходилось съезжать с торгового тракта, пропуская отряды, перемещающиеся то в одну сторону, то в другую. Лишь ближе к лазарету дорога опустела. Версты за две до конечного пункта телега въехала в густой смешанный лес, уже слегка зеленеющий. По веткам прыгали желтоватые зеленушки, заполошно стрекоча, будто кузнечики, задорно посвистывал серый в крапинку почти незаметный на ветках лесной конек, наполняли заросли весенним переливчатым писком яркие иволги. Прохладный ветерок забирался под запылившийся зипун, студил оголенную шею. Космята морщился и ежился:

– Вот тебе и весна: и солнце светит, а большого тепла нет.

В лазарете стоял гул из протяжных стонов, бессознательных, пронзительных криков, доносящихся из шалаша лекарей, и разномастных голосов раненых, пристроившихся вокруг кто где, прямо под открытым небом.

Оставив товарищей на телеге, Космята отправился искать кого-нибудь из местных. По пути он не удержался и заглянул в один из шалашей, что рядком выстроились вдоль берега. Почему-то около него раненых сидело и лежало больше, чем у трех остальных вместе взятых. Лучше бы он этого не делал. На деревянном помосте трое здоровых казаков держали дергающегося и тихо хихикающего бойца, а четвертый, в нем парень с удивлением узнал ведуна Гриньку, утирая пот, пилил ножовкой ногу по белой кости.

Космяту передернуло. Как-то не вязалась ножовка в кости и смех раненого. Что за ерунда? Пот выступил под шапкой, и как-то дурновато сделалось в животе. Парень рывком отвернулся. Задержав рвотный позыв усилием воли, собрался уходить. Тут его окликнули.

– Эй, братка, чего здесь ищешь?

К нему приближался тонконогий хмурый казак в линялом кафтане нараспашку, из ворота выглядывала затертая серая рубаха.

– Так лекаря ищу, раненых привез.

Незнакомец оглянулся на дорогу, по которой прибыли казаки:

– Это вон на той телеге, что ли?

– Ага, на ней.

– Шибко побитые есть?

– Татарчонок токо, ногу распорол до кости, руды потерял много.

– Давай его ко мне, остальные в общую очередь, – повернувшись, незнакомец зашел в соседний шалаш. Навстречу ему спешил голый по пояс казак с белым лицом, придерживая окровавленную повязку на плече.

– Ты куды, Воловичев? – собеседник остановил казака.

Тот опустил глаза:

– Никуда, подышать хотел.

– Какое подышать? Бегом на стол, я же сказал, счас приду.

Тот обреченно развернулся. Космята, не желая видеть, что будет происходить дальше, споро шагнул прочь.

У своей телеги еще издалека он углядел стройный женский стан и симпатичную головку в белом платочке. Приобняв татарчонка, незнакомка помогала тому опуститься на траву. Космята ускорил шаг – девка же! После освобождения парни мало пожили в станице и на девок еще не насмотрелись, а поговорить-то тем более не довелось.

Вокруг нее суетились раненые казаки, не столько помогали, сколько мешали. С ходу Космята подхватил бледного Пешку под другую руку. Девка глянула на него одобрительно, а парень чуть заволновался. Узнал. Это же она тогда в станице попалась им навстречу с коромыслом на плече. И Дароня чуть не грохнулся, засмотревшись.

Пешку усадили рядом с телегой, привалив к колесу. Он тяжело дышал, не открывая глаз. Девка перекинула светлую, тяжелую косу обратно на спину.

– Помоги отвести его к лекарю, совсем плох.

– Зараз помогу, – склонившись к татарчонку, он аккуратно перевалил его через плечо, как мешки носят, и, чуть охнув, выпрямился.

– Куда ж ты один? – она хотела придержать татарчонка за ноги, но Космята решительно остановил:

– Не трогай, справлюсь.

Она послушно опустила руки.

Отдав казакам команду дожидаться здесь, Степанков направился к видневшемуся шалашу лекаря-ведуна. Он решил, раз к нему больше всего очередь, значит, не зря. Люди просто так сидеть не будут.

Пешка громко дышал, в очередной раз потеряв сознание. Ноги его болтались словно у неживого, и стукали по коленкам. Идти неудобно. Тут Пешка не легенький на плече, и еще кругом лежат и сидят раненые. Чуть не углядишь – и на руку наступишь. Внимательно всматриваясь под ноги, Космята отгонял грустные мысли. Выдержит татарчонок, не такое уж и страшное ранение. Почувствовав, что начал уставать, он повернул голову к семенящей сбоку девушке. Захотелось сказать что-то. Так ведь и расстанутся, а он потом жалеть будет. Да, с девками пострашней, чем в атаку на татар ходить. Вздохнув, Космята, наконец, сообразил, о чем можно поговорить:

– А я тебя знаю.

Она склонила голову, вглядываясь в лицо парня, но, видать, не признала:

– А откуда. Я тебя что-то не припомню.

Космята чуть улыбнулся:

– А помнишь, в станице, когда Круг был, мы – бывшие невольники с галеры – мимо тебя проходили. А ты с водой шла навстречу.

Девка тепло улыбнулась:

– А… до войны еще. Помню, как же. Такие смешные, худющие… А один тогда чуть не свалился, белобрысый такой. Все на меня смотрел, – опустив взгляд, будто невзначай поинтересовалась. – А он где ныне, с вами, нет?

Космята мысленно вздохнул. Ну не хотелось ему сейчас говорить о друге, совсем другие мысли в голове витали. Но что тут сделаешь?

– С нами, у крепости ла… воюет, в общем.

Космята и сам не сразу понял, почему себя одернул. То ли из соображений секретности, у девок слово легкое, вылетит – не заметят, то ли неудобно как-то было – другие, и верно, воюют, а им копать вон выпало. Но удержался, и ладно. Так вышло.

– Смешной, – протянула девка, теребя тонкими, но крепкими пальцами косу. – А звать-то его как?

Пешка вздохнул. Нет, не о нем у девки мечты лазоревые. И что она в этом Вруне нашла? И ответил скупо:

– Дароня он.

Девка хмыкнула:

– И имя у него смешное.

– Ничего смешного, – Космята смахнул с виска каплю пота. – Обычное…

Они остановились у шалаша, откуда доносилось равномерное хихиканье. Космята снова почувствовал тошноту, резко поплохело. Память услужливо выдала картинку с пилой. И он понял, что потеет еще больше. Крепко сжав зубы, Степанков осторожно при помощи девушки свалил Пешку на залитую кровью траву между двух потеснившихся раненых. У одного наискосок грудь перехвачена тряпкой, густо пропитавшейся красным. Другой поправлял повязку на горле. Космята прислушался. Пешка дышал громко, грудь рывками поднималась в такт неровному дыханию. Девушка заглянула в шалаш.

– Подождать придется. А ты иди. Сама управлюсь.

Космята потоптался.

– Что с нашим-то? Пешка он, татарчонок. Борзый казак. Жить-то будет? – он поднял полный надежды взгляд, не решаясь продолжить.

– Будет, никуда не денется. У нашего ведуна и не такие оживали.

Кивнув, Космята неловко потоптался. И вдруг понял, почему никак не уйдет: Дароня не простит, если он сейчас не спросит. Грудь раздалась от набранного воздуха:

– А звать тебя как?

Она кинула серьезный взгляд:

– Мила я.

– Милая, – глупо улыбнувшись, повторил Космята.

– Не милая, а Мила. Иди уже. Нечего тут мешаться.

В шалаше раздался особенно громкий смех, будто человека щекотали гуртом, а может, оно так и было, и густой мужской голос поинтересовался: «Мила, следующий готов?»

– Готов, готов, – она чуть толкнула замешкавшегося Космяту.

Тот, еще раз глянув на тяжело дышащего татарчонка, развернулся. Мила, позабыв про него, склонилась над Пешкой. Космята не удержался. Присев около одного из казаков, придерживающего перетянутую тугим жгутом руку, тихо поинтересовался:

– Слышь, браток, а чего это он там, – кивок на шалаш, – смеетси? С ума сошел, че ли?

– Сам ты с ума сошел, – беззлобно отозвался казак. – Ведун боль заговаривает, и болезному кажется, будто его щекочут.

– Ух ты!

– А ты думал, чего мы тут все у его шалаша собрались. Просто так?

– Ясно, – почесывая затылок, Космята выпрямился. – Ну, ты это, браток, выздоравливай.

– С Божьей помощью оклемаюсь.

Приложив руку к бровям, он выпрямился. Яркое солнце слепило. Сколько виделось, телеги нигде не обнаруживалось. Пошел наугад и только шагов через сто углядел своих казаков, привалившихся к колесу в тени первых деревьев леска. К тому времени от обилия крови и открытых ран его уже не на шутку мутило. Последние сажени он откровенно торопился. Больно не хотелось на виду у всех проявить слабость.

Усадив Илью и Василия, уже занявших очередь к ведуну среди раненых, прямо на траву рядом с другими, и наскоро попрощавшись, Космята рывком запрыгнул на телегу. Кнут не больно упал на круп гнедой кобылы. Сообразительное животное, не дожидаясь повторного более крепкого удара, с ходу взяло крупным шагом. Вторая лошадка охотно поддержала скорость. Похоже, и животным не шибко нравилось здесь, среди крови и раненых.

Парень чувствовал, что еще немного, и его точно вырвет – все вокруг, даже, казалось, сам воздух, так пропиталось запахами разрубленных ран и прониклось ощущением чужой боли, что ему с каждым мгновением становилось все хуже и хуже. Набиралась тяжесть в животе и начинала кружиться голова, да еще тошнота эта. «Нет, пусть уж лучше сразу карачун, чем сюда попасть», – Космята без всякого лукавства понял: ему и верно смерть сейчас казалась предпочтительнее мучительного лечения.

Лошади сами выбрались с травы на тракт и там малость прибавили, перейдя на мелкую рысь. Крупные ветки старых деревьев смыкались над узкой дорогой, блаженная тень, прерываемая кое-где жаркими пятнами света, поплыла над дорогой.

В алеваде начало понемногу отпускать. Припекающее на открытых участках солнце заставило парня скинуть шапку. Повозившись с палочками-пуговицами, потные пальцы не сразу расстегнули зипун. Вытирая взмокший лоб, прислушался к лесным звукам. Шуршал ветерок в зеленеющих ветвях, перепархивали птахи с дерева на дерево, старательно выводя весенние трели. Пустынная дорога тихо пылила за телегой. Поскрипывало правое колесо (надо будет сказать, чтоб смазали), мирно гудел надоедливый комар над ухом. Парень прихлопнул его ладонью и даже не глянул – попал, нет. И так хорошо. Странно, но даже мысли о том, что Мила никогда не будет его, парня сейчас не сильно огорчали. Подчас определенность, пусть и не шибко приятная, наводила на душе порядок почище любой самой приятной надежды. К тому же он вез хорошие новости другу Дароне. Все знали, он всерьез запал на девушку. «Пусть хоть ему повезет», – Космята тихо вздохнул.

На войне редки минуты одиночества и потому особенно приятны. Космята расслабился, улыбка слегка сдвинула обычно сжатые губы. Мысли сами убежали в безоблачное, как казалось, прошлое, домой, на Белгородчину.

Хуторок Зябликовых-Степанковых – двух дружеских родов – после возведения по соседству засечной черты, или «Засечки», как говаривали местные жители, остался на татарской стороне. Рода, хоть и дружили, но держались разных корней. Зябликовы – справные мужики от прадедов и доныне. Степанковы – народ казачий. За годы прижились, набравшись друг от друга и обычаев, и ухваток. Но главные заветы дедов держали строго. Казак – значит, сабля в руках чуть не с пеленок. Старики крепко блюли традиции, не давая молодым спуску. Летом, конечно, особо некогда саблей махать и в игры всякие военные биться, но как только урожай сгружали в закрома, тут уж извини-пожалуй на казачий сбор. Старшие казаки с женками дела доделывают, а молодежь с утра до вечера с коней не слезает, постигая военную науку. Как и полагается, в поте, а бывает, и в крови случайной. Казаки есть казаки, им негоже мужикам сподобляться.

Глядючи на товарищей-сверстников, и иные мальчишки-мужички просились к старикам в ученики. Те, как правило, не отказывали. На хуторе ни одна сабля не лишняя.

Воевода Белгорода Тургенев[71] предлагал переселиться под защиту Черты, но казаки и мужики, посовещавшись, решили остаться на старом месте. Уж больно не хотелось бросать обжитые места: узенькую – переплюнуть можно, – но прозрачную и богатую рыбой Везелку. Добротные избы, возведенные из крепкого и вечного дерева – дуба. Хозяйственные постройки, что у каждого рода насчитывалось до десятка. Скромненькие, но родные. Луга бескрайние, где трава выше человека родилась, если не успевали какой закуток вовремя оприходовать. Пашни, вольно раскинувшиеся на равнине перед Сторожевым холмом, к осени выгоравшим до седины.

Да и выгода показалась сомнительной. Только за последние лет пять то татары, то литовские черкасы раза три осаживали Белгород, дотла выжигая посады и окрестные пашни. А народ, попадавшийся им под руку, резали или уводили в полон. Время нелегкое, непонятное. Пользуясь слабостью и плохой защищенностью окраин, лихие людишки, почти не боясь ответа, норовили урвать кусочек побогаче от обширного русского пирога. Крепостям на пограничье доставалось поболе всех. Года не проходило, чтобы кто-нибудь не подступал под Корочу, Хотмышль, Белгород – городки-крепости по границе дикого поля.

Вот и пойми, где надежнее отсидеться, под защитой городских стен, обреченно наблюдая с ее зубчатых площадок, как гибнут и уничтожаются твои хоромы и хозяйство в посаде, или в тиши укромного хутора, куда не ведет утоптанных дорог, и татары если и смогут найти, то случайно. А могут и не отыскать вовсе. А литвины сюда, за Черту, не ходят. И слава Богу.

Холм не зря назывался Сторожевым. На нем издавна стояли казачьи посты, караулившие татарские отряды. С холма виделось далеко, в ясную погоду до двадцати верст. А там поля, луга, болото, ивы над речкой. Открытых мест хватало, успевали вовремя врага засечь. Последние годы, с появлением Засечки, пост упразднили за ненадобностью. Разведчики, иной раз, поджидая неприятеля, хаживали туда по старой памяти, а в остальное время покачивающаяся от старости вышка пустовала.

Мужики договорились восстановить пост, отрядив на Сторожевой дежурных по жребию. На что надеялись? На удачу, да на то, что татары редко стали появляться в этих краях, крепко защищенных почти непроходимой для лошадей линией из высокого земляного вала и острых кольев на внешнем склоне. Да диких кленовых завалов. Но в том-то и дело, что почти. Завалы – самое слабое место Черты. Высохшие, они вспыхивали от первой искры. Случалось, татары сжигали, разок то ли молния, то ли так, случайна я рука подпалила. Так и не выяснили тогда. Но здесь, напротив хутора, завалы пока держали границу.

Последний раз лето назад умудрились татары как-то попасть на нашу сторону. Много бед успели натворить, пока казаки и черкасы на помощь подоспели. Почти сотню русского люда увели. Уходили спешно, путая следы, отвлекая заслонами. Не догнали наши. Про хуторок тогда враги не прознали, переходили засечку в стороне. Дай Бог, и другие не прознают.

С той поры стоит на белой от меловых оползней земле тишина. Белая земля, от края и до края, покуда видать, меловая. А еще и потому Белая, что вольная. Тут казаки и другие русские люди издавна селятся. А последние годы, как на Окраине заварушки с ляхами да с теми же крымчаками участились, и черкасы все чаще сюда перебираются. Здесь – воля, здесь поспокойней, понятней, что ли, чем у них там. У Руси за пазухой, как-никак. Хоть и в дырках и заплатках зипун государственный, а все же лучше, чем под ляхами и татарами.

В то же лето, когда звал воевода, разомлевшую от зноя тихую улицу хуторка огласил сумасшедший крик малолетки Гаврилы из Зябликовых, пасшего коров на холме, а заодно и присматривавшего за пустынной далью.

«Татары!»

Он несся оглашенным под горку, суматошно размахивая руками, чудом удерживаясь от падения на пузо.

«Татары!» Вопль мгновенно разбудил сонный хутор. Мужики, хоть и велели мальчонке наблюдать на Сторожевом, но до конца не верили, что татары доберутся до родного уголка. А вот же надо, добрались. И что теперича делать? Куда бежать? Кого спасать? Вообще-то, бежать куда знали: по соседству поднималась кряжистая дубовая и ясеневая роща с глубоким оврагом, выходящим уже перед засечкой. По дну балки обычно и перебирались на свою сторону. Нарочно оставили секретный проход. Да и не полезут татары в чащу, не любят они с коней слезать, а там по-другому не проберешься.

Но как бросать хозяйство? Скот-то по буреломам не уведешь. Хорошо, догадались детей и баб, не слушая возражений и причитаний, сразу отправить в лес. Оба младших брата Степанковых, бабушка, мать и две сестрички Космяты спешно ушли, жалостливо и беспокойно оглядываясь. Он видел, как последними убегали другие мужики и подростки. Кто-то кричал Ермолаю Степанкову: «Бросай ты все, на тот свет за собой не утащишь». Но тот словно не слышал. Задержались, пытаясь хоть что-то успеть припрятать. Отец, по-мужицки прижимистый и малость скупой, не желал оставлять врагу даже мелочи. Скотина, Бог с ней, ее не спасешь и в кусты не схоронишь. Постарались, конечно, разогнать по дальним урочищам и коней, и коров. Понимали, что татары – народ ушлый, большинство животины все одно отыщут. Надеялись на их спешку и на то, что местность плохо знают. Может, какой буренке или лошадке повезет, и вражеский взгляд пронесет мимо. А вот утварь кое-какую утаить можно.

Космята – старший сын в семье – вместе с отцом тянул здоровый четырехведерный котел в лопухи на конце огорода, когда на хутор въехали на уставших лошадях мокрые от пота татары. Казаки, последним движением забросив котел в высокую траву, сами нырнули следом.

Они не торопились. Лениво покачивались в поскрипывающих седлах, по-хозяйски оглядывая замерший и обезлюдевший хутор. Из-под копыт с возмущенным кудахтаньем вылетали запоздавшие куры, запрыгивая лапами на плохонькие плетни, заливались лаем оставленные для охраны собаки (авось побрезгуют заходить). Космята с ужасом выглядывал из зарослей, чуть раздвинув лопухи. Отец опустил тяжелую руку на затылок, прижимая сына к земле. Оба замерли, боясь пошевелиться. Татары тяжело сползали с коней, расседлывались. Похоже, они собирались тут остановиться. Во дворе загоготали встревоженно гуси, почуяв чужих. Из-под крыльца на врагов истошно лаяла беспородная Тоська. Кто-то из татар швырнул в нее чем-то тяжелым, и собачонка с визгом рванула на конец огорода под защиту хозяев.

Степанковых вытащили из травы спустя пару минут. Космята помнил замораживающий холод, разливающийся от ключиц в низ, к паху. Потные ручейки, сползающие по щекам. И животный страх! Самое сильное чувство, испытанное им к своим 14 летам. Он изо всех сил старался не показать боязни, но руки дрожали независимо от его желания, и только сумасшедшим усилием воли Космата удерживался от того, чтобы не заскулить, не завыть по-волчьи от безысходности, от осознания близкой смерти. И еще из-за отца, замершего рядом со связанными за спиной руками, с бешеным, непокорным взглядом, присущим казачьему племени, и его последним «Прости» перед тем, как низкорослый татарин, прыщавый и отвратительный, походя отрубил ему голову.

Космята очнулся только через несколько часов, наверное, от тряски. Он лежал поперек крупа вонючей лошади, вышагивающей в середине уходящего на юг татарского отряда. Хотелось скрипеть зубами от безысходности случившегося. Кричать и биться головой о камень. Но не находилось рядом поверхности прочнее кожаного стремени, и, что там греха таить, верилось в удачу. Несмотря ни на что. Молодой крепкий организм не соглашался признать плен вечным состоянием тела и души. Космята по невинности и по наивности четырнадцати лет не мог поверить и принять нынешнее унижение. Разум цеплялся за последнюю призрачную надежду на побег. А значит, надо жить.

Тот поход, как Степанков узнал позже, сложился для татар неудачно. За неделю мытарств они так и не смогли одолеть засечную черту. И надо же было такому случиться, единственным успехом татарской сотни стал оставленный жителями богатый хутор. В избах много чего полезного насобирали. По окрестностям наловили немного скота. А из главного хабара – людей, за которыми и ходили, – поймали лишь одного мальчишку.

Пожилого казака, захваченного с ним же, пришлось казнить на месте. И старый уже – много на базаре не дадут, – и больно взгляд непокорный. Такого еще ломать и ломать. Да и сломаешь ли еще? Проще голову долой. Мальчишка тоже слабый какой-то оказался: потерял сознание, когда на его глазах по пыльной земле покатилась отцовская голова. Его решили поберечь: хоть что-то выручат в Кафе.

Неожиданно выбивающийся из радостного весеннего звучания шум привлек внимание Космяты. То ли недалеко всхрапнул жеребец, то ли глухо стукнул приклад о ствол дерева. Или и то, и другое прозвучало одновременно? Насторожившись, на всякий случай достал кресало, рука опустилась на пистолет. И тут хрустнули ветки под копытами пока невидимых коней. В голых зарослях разглядел силуэты татарских всадников в лохматых шапках, быстро приближающихся к дороге. Похоже, враги уже видели его.

– Попал, – мелькнула мысль, а руки уже действовали самостоятельно, словно и не его.

Он ударил кресалом, и – повезло – первая же искра зацепила фитиль, повиснув на нем шипящей звездочкой. Татары уже вываливались из леса. Не спуская с них глаз, он запрыгнул на телегу, в напряженном воздухе особенно тревожно свистнул кнут, опустившийся на круп кобыл. Сразу умудрился захватить оба отливающихся на солнце сиренью мускулистых зада. Лошади поочередно вздрогнули. И с ходу понесли галопом. Татары завизжали, повода натянулись, лошади начали разворачиваться.

– Стой, урус, – крикнул кто-то. – Куда ты? Мы просто говорить.

«Человек двадцать, – прикинул Степанков, поддавая жару кобылам. – Сейчас… поговорим, как же».

Усевшись в громыхающей и подпрыгивающей на ухабах телеге задом наперед, он вытянул из-под сена первый самопал, мысленно считая до тридцати – время горения фитиля. Враги пока не стреляли. «Да они не хотят шуметь, – догадался парень. – Наши в полуверсте, не больше. А мне-то сам Бог велел не стесняться». Приободрившись, он ухватил свободной рукой шипящее ядро. Шершавое, оно удобно легло в ладонь. Размахнувшись, парень зашвырнул его как мог далеко назад, в самую гущу всадников. И тут же выстрелил в ближайшего татарина, наяривавшего коня уже саженях в пяти от телеги. «А не лезь поперек батьки в пекло». Следом грохнула граната. От взрыва заложило уши, а дым временно скрыл картину происходящего.

Но ненадолго. Первые всадники один за другим уже выныривали из облака дыма, азартно надсаживая лошадей. Парень выдернул из сена следующий самопал и замер, выбирая мишень. Телега быстро удалялась, а позади сквозь сизую завесу постепенно проявлялись силуэты остальных врагов. Свежий ветер быстро уносил дым к лесу.

Семь или восемь лошадей, вместе с татарами повалившись на дорогу, бились в кровавых лужах. Трое уцелевших бойцов, успевших спрыгнуть с падающих коней, сейчас вытаскивали из седельных сумок оружие. Еще один враг дико кричал, вытягивая раздавленную ногу из-под мертвого животного. Какая-то лошадь кружилась на месте с перебитой шеей, татарин пытался ее удержать, но кровь заливала ему лицо и руки, и он растерянно оглядывался на товарищей. Но и им не до него. Несколько всадников, не попавших под гранату, бестолково кружили на месте, натягивая повода. Кто-то кинулся на помощь товарищу, придавленному лошадью. Молодой татарин, чем-то похожий на Пешку, одной рукой с усилием удерживая дергающуюся шею лошади, медленно заваливающейся, другой оторопело вытирал ладонью залитое кровью лицо. Его сосед, совсем подросток, вдруг спрыгнув с лошади, бросился к ближайшему кусту, на бегу выпуская рвотную струю. Все это Космята разглядел в долю секунды.

Остальные враги, не попавшие под взрыв, быстро догоняли телегу. Худой татарин со злым круглым лицом, в дорогом халате, подпоясанный шелковым кушаком, уже вытягивал саблю, саженях в трех. В него-то и разрядил парень второй самопал. Враг вскрикнул и медленно приткнулся к гриве – попал. Пятерка врагов от выстрела словно опомнилась. Разом ударив пятками лошадей, они развернулись веером, насколько позволяла неширокая дорога. Разогнавшаяся телега подпрыгивала на кочках, как сумасшедший танцор под дудочку скомороха в праздничный день. Погоня приближалась неотвратимо.

Третий выстрел пришелся в «молоко», телега как раз подскочила. Космята бросил бесполезный ствол на сено, выдергивая из-за пояса пистолеты. Лошади, не понукаемые человеком, тем временем сбавили ход, и татары стали нагонять еще быстрей.

«Хотите поближе, значит. Ну давай, раз охота», – Космята, прищурившись, спустил курок. Ближайшего татарина, уже заносившего саблю в двух саженях от телеги, смахнуло с седла, словно ветром. Парень тут же выстрелил еще раз. И снова удачно, хоть и не так, как хотел: на спину откинулся дальний боец. Неуправляемая лошадь, заворачивая, понесла его тело в сторону леса. А вот следующий татарин уже зацепился рукой за телегу, готовясь на скаку перепрыгнуть в нее. Этого Космята допустить не мог. Сабля легко скользнула из ножен. Вражеская рука, намертво вцепившись побелевшими пальцами в край, повисла на телеге. Ее хозяин, с ужасом глядя на хлеставшую из плеча кровь, быстро отставал.

Оставалось двое. «Теперь повоюем». Удерживая равновесие, Космята вскочил на ноги. Напуганные запахом свежей крови, лошади снова наддали. Удержав равновесие, подпрыгнул. Телега понеслась прочь, а он мягко опустился на пыльную дорогу. И сразу повернулся, извлекая левой рукой нож. Проскочившие всадники тоже разворачивали коней. «Ну, давайте, бараньи шкуры, посмотрим, кто из нас лучше рубится».

Похоже, мгновенное уничтожение всего отряда одним казаком обескураживающе повлияло на врагов, лишив их возможности соображать здраво. Иначе бы они обязательно кинулись одновременно с двух сторон, и тогда Космяте пришлось бы туго. Но татары приближались по очереди. Один почему-то осадил коня, наблюдая, как второй, матерый татарин, промахнувшись первым ударом, подставил казаку спину. Космята не стал ждать, пока он развернется. Одним прыжком заскочив на круп за спину врагу, невидимым движением обнял его. Тот не успел ничего понять. Скинув мертвое тело с лошади, Космята вдарил пятками.

Второй татарин, сообразив, что остался один на один с врагом, уже улепетывал по дороге, низко пригнувшись к гриве. Парень шлепнул татарскую лошадь саблей плашмя. Та словно прыгнула с места, рванув размашистым галопом. Все равно догонять телегу. Общественные лошадки, хоть и сбросили скорость до легкой рыси, но пока уверенно двигались, постепенно выбираясь из леса на открытое пространство у реки. На рубеже зарослей и луга казак догнал татарина. Они уже оставили позади телегу, впереди проблеснула сквозь деревья синяя полоска Великого Дона. Татарин до того напугался, что когда парень, пристроившись на скаку рядом, замахнулся на него саблей, он лишь зажмурился. В следующий момент голова врага покатилась по дорожной пыли.

Космята остановил разгоряченного татарского коня. С губ почти загнанного животного сползала пена. Оглянувшись, он проследил за падающим набок телом врага. Дождавшись пока оно свалится на весеннюю траву, потянул чумбур. Прежде чем возвращаться, парень наклонился. Не слезая с жеребца, вытянул из-под обезглавленного тела татарина ножны от сабли. Саму саблю кое-как выдернул из крепко зажатого кулака. Другого оружия у врага не увидел. Рваный, затертый халат и простенькая сабля подсказывали ему, что особого навара здесь не найдешь. Он даже слезать не стал, рассчитывая на добычу у других татар, остававшихся за спиной. А если кто еще жив, то им же хуже.

По дороге он пересел в телегу, замершую на обочине. Кобылы, еще чутко пофыркивая на кровавые запахи, тянулись к траве. Последнюю татарскую лошадь привязал к задку телеги. Развернувшись, дернул вожжи. Лошади послушно переступили копытами.

На месте взрыва уже хозяйничало воронье – единственные живые существа на дороге. Жирные наглые птицы садились на трупы людей и животных и никак не реагировали на появление человека. Неубитые татары, если они и оставались после короткого боя, предусмотрительно покинули место сражения. Залитая кровью полевка парила в нагревающемся воздухе. Снова светило солнце, а Космята вдруг почувствовал, что его начинает мелко колотить. Напялив поглубже шапку, плотнее запахнул зипун. Надо еще собрать оружие и посмотреть по кошелям. И собрать все штаны. Нынче в подкопе портки – самый дорогой товар. Практичный парень не сбирался бросать в лесу законную добычу.

Вдалеке нарастал гул множества приближающихся копыт. То казаки спешили на помощь.