Первые сажени прошли быстро. Верхние слои земли поддавались лопатам легко, сырой песчаный грунт рассыпался, и казакам оставалось только кидать его в корзины и привязывать к ним веревки. Сильные руки станичников вытягивали землю наверх. Дальше дело прошло трудней. Ход, углубившись саженей на пять, теперь продвигался медленней, чем хотелось бы. Грунт осыпался, несколько раз потолок, который еще не успели укрепить, обваливался полностью, и казакам приходилось повторно расчищать те же участки. Через пять дней напряженного труда подземный ход увеличился до двадцати саженей. Это был только первый шажок огромного, важнейшего для казаков дела. До Ташканской стены, по прикидкам мадьяра Ивана Арадова, оставалось еще около ста семидесяти саженей.

Извлеченную землю высыпали прямо здесь же, за входом в тоннель, строя одновременно высокую насыпь, на которой планировали разместить пушки. Чтобы у противника не возникло ненужных подозрений, на виду у янычар копали траншеи и выносили грунт на насыпь еще четыре сотни казаков. Насыпь поднималась быстро и, пожалуй, могла бы быть закончена недели за две, если бы не пристрельный огонь защитников крепости. Дождавшись, пока искусственный холм поднимется саженей на пять-семь, они брали ее в прицел крупнокалиберных пушек, и землю разносило взрывами по полю вместе с не успевшими скрыться донцами. Казаки, похоронив убитых и перевязав раненых, стиснув зубы, упрямо начинали сначала.

Валуй Лукин, несмотря на ранение, с самого начала старался работать, как все. Одной рукой, конечно, накапывал меньше товарищей и уставал быстрей, но друзья просто меняли его чаще, чем других, и Валуй не ощущал неполноценности. Рана мешала, от резких движений поначалу кровила, но старший Лукин не давал себе послаблений. Иной раз вылезал из подкопа вовсе без сил. Тогда брат помогал добраться до речки, Дароня срочно перевязывал наново, и Валуй, чувствую поддержку товарищей, постепенно возвращался к жизни. Видя такое радение атамана, и другие казаки трудились на износ. Авторитет его рос быстрее углублявшегося хода. Через неделю рана уже меньше беспокоила Лукина. И хоть он по-прежнему копал одной рукой, но, так, без опасений раскровить порубленное место, работалось легче. Да и втянулся.

Выбравшись из норы, которую только что вместе со взрывником Иваном Арадовым укреплял деревянными стояками, Валуй оглянулся назад: из темного провала, по которому можно было пробраться только на коленях, отплевываясь и покряхтывая, выбирались остальные казаки: Борзята, Дароня и Пешка. Рядом уже счищал грязь со штанов Космята Степанков. Развернув штанины, расстроено втянул воздух через зубы: опять новые прорехи. Ему нонче достались корзины. Несколько часов на коленях, и штаны стираются до кожи, а ноги сбиваются в кровь. Атаман переживал: кожа – Бог с ней, новая нарастет, и болячки казак стерпит, но вот штаны! За смену уничтожались в прах, словно армия моли потрудилась. Никакие накладки не спасали. И хоть есаул Муратко Рынгач, вняв просьбам казаков, выделил копателям по паре запасных татарских шаровар, проблема оставалась.

Вдохнув свежего вечернего воздуха полной грудью, Валуй через силу покрутился в разные стороны, разминаясь. Там, под землей, тело затекало, словно в него десяток пик всаживали.

Дождавшись, когда из хода выберется последний казак основной пятерки, на смену ребятам в нору тут же шустро нырнули бойцы из следующей, во главе с Пахомом Лешиком. Валуй устало опустился на пригорок. Больная рука ныла, суставы отказывали сгибаться, а спина, казалось, хрустела при движении, как песок на зубах.

– Ниче, остальным не легче, – успокоил себя атаман, оглядывая развалившихся прямо у входа в нору замученных казаков. – Война – дело такое.

Арадов установил распорядок по пятеркам. В норе одновременно помещались друг за другом три казака: один копает, второй отгребает, третий – кидает в корзины. Еще двое на подхвате – им выносить грунт. Это основная пятерка. Другая, перехватывая корзины у входа, поднимает землю на насыпь. Третья пятерка – в охране, заодно присматривает за лошадьми. Еще две в дальних рощах заготавливают лаги и жерди для перекрытия. Дерево доставляют к подземному ходу на телегах. Остальные отдыхают, чинят протертую до дыр одежду или лихачат на конях вблизи стен крепости вместе с другими сотнями. Но таких немного, самые главные любители – младший Лукин с другом Космятой.

А то уходят без лошадей. Атаман Татаринов распорядился связать из прутьев двойные щиты. Пространство между ними заполнили землей. Готовые конструкции поставили на колеса, и казаки, прикрываясь ими, как щитами, подходили к стенам на пару десятков сажень. Из пушек по ним не попадешь – слишком близко, мортиры тоже не отличались особой точностью. И рыскари к вящему неудовольствию защитников крепости охотно вступали в перестрелки с выглядывающими над стенами янычарами. И иной раз не без успеха. Валуй не одобрял друзей, но и запрещать не хотел: сами взрослые. Хоть и устают не меньше других, но пока сил на баловство хватает. Надолго ли?

А вот стрельба из фальконетов врага не впечатляла. Слабая казачья артиллерия ничего не могла противопоставить мощным каменным сооружениям. Турки смеялись, показывая на казаков пальцами, пушечные обстрелы не приносили им существенного вреда. Иногда поддразнивали, поругивая сверху казаков безголовыми и бесштанными мужиками и обещая надрать им задницы. Казаки отвечали в еще более крепких выражениях.

Турки злились, над стеной появлялись ручницы[68] или кремневые карабины – новое удобное оружие. Казаки палили в ответ. Но намного реже. Так, чтобы много припаса не тратить, но и чтоб совсем уж не расслаблялись. У станичников тоже недавно появились карабины – Каторжный привез из Москвы пятьдесят штук. Ими вооружили лучших стрелков, но те пока не участвовали в перестрелках. Нужды не было. Припас следовало беречь до решительного штурма. Это у турок его на полгода, если не больше. А у станичников пули и порох по счету.

Конные казаки тоже старались лишний раз не доставать самопалы, а просто отъезжали подальше, на расстояние, недоступное пулям.

Атаманы, руководствуясь старой истиной «Смеется тот, кто смеется последним», особо по этому поводу не переживали. По задумке Татаринова, станичники создавали у противника впечатление бестолковости казачьих приготовлений. Чем меньше те будут ожидать от осадников эффективных действий, тем неожиданней станет атака, подкрепленная взрывами стен.

Оголив плечо, Валуй скосив глаза на рану. Вчера он даже снял повязку. На месте сабельного удара зарубцевался свежий, еще розовый, но уже довольно крепкий шов. «Как на собаке заживает», – посмеивались ребята из полусотни. И были правы. Парень и сам не ожидал, что рана, наспех зашитая Дароней нитками и иголкой не особой чистоты, может зарубцеваться так быстро. Но факт оставался фактом. «Грешили» на Даронины заговоры. Ну так если оно на пользу общему делу – да ради Бога.

Космята, наконец, более-менее очистил штаны от налипшей грязи. Сдернув кусок тряпки, присохший к разбитым до мяса коленкам, поморщился. Внимательно оглядев кровившие ранки, повернувшись к товарищам, устало разлегшимся на куче свежевыкопанной земли. Пробубнил недовольно:

– Нет, не так я представлял осаду крепости.

Иван Арадов неторопливо сел. Почесал рукавом запылившийся нос:

– А как ты представлял? С саблей наголо и вперед на стену? Так, что ли?

Космята слегка смутился:

– Ну, не совсем так. Но что в земле, как кротам, копаться придется, не думал.

Борзята подтянул колено под подбородок, ковыряя палочкой присохшую к подошвам сапог глину:

– Война, брат, дело тяжелое, тут одной удалью не обойтись. Хитрость нужна.

Валуй приподнялся на локтях:

– А ты откуда знаешь, вояка? Или опытом богат?

– Ну, пока не богат. Но слышал, старики сказывали.

– Правильно сказывали, – поддержал его взрывник. – Без хитрости войны не бывает. Здесь тоже сражение идет: кто кого перехитрит, тот и на коне.

– И что, вот в этом копании много хитрости? – не утерпел Космята.

Губы Ивана слегка поморщились, но ответил спокойно, рассудительно:

– Молодые вы еще, а потому ершей в заднице два пуда сидит. А хитрость здесь немалая. Пока они насыпь разрушают и думают, что мы совсем из полена деланные, мы тем временем вот так, тихой сапой, до стены докопаемся и порох заложим. А если удастся стену разрушить, считай, полдела сделано – вот тогда уже на коня и в открытые ворота или в пролом, а там кто кого осилит без всяких выкрутасов.

– А правда, что Ермак с казаками вот так же, взрывом, и Казань помогай царю Ивану сломить? – высморкавшись, Пешка встрял в разговор. – В песне так слышал.

Иван усмехнулся:

– Истинная правда. У нас вот дед Черкашенин есть, так он еще мальцом участвовал в том походе. На едальне помогал. Он балакал, что царские войска несколько месяцев не могли город взять. Воеводы нос высоко задирали, к казакам за советом не ходили, а зря. Нашим надоело без смысла у неприступных стен топтаться, они и предложи подкопаться. Воеводам деваться некуда, согласились. Казаки за месяц ход выкопали. Заложили порох, свеча на бочке прогорела, и рвануло. И сами же первые в пролом кинулись. Стрельцы царские уже за ним шли. Так вот и победили.

– Мои тоже так говорил, – Пешка закивал головой. – Мол, если б не казаки, ни за что Русь Казан не взял.

– Ничего, и Азов наш будет, дайте только время, – поднявшись, Иван стряхнул с колен песок. – Ну что, Валуй, отправляй людей мыться, отдыхать. Скоро снова за работу. И снаряди, наверное, еще одну пятерку на перевозку крепи. Как стемнеет, так и отправь. А то чего-то мало дерева.

– Добре, – Валуй поднялся. – Борзята, найди мне Гришку Лапотного – бороду паленую, нехай он отрядит пяток человек до меня.

Брат, упершись руками в поясницу, с трудом распрямился. Поднимаясь, закряхтел старым дедом:

– Уже иду. Слышь, а может, мы за крепями отрядимся? Тут казаки с мозгами требуются, а?

– Я тебе отряжусь! – Валуй показал брату кулак. – Нам завтра к утру в подкоп лезть, и никаких. Как под крепость баловать, так силы есть.

Борзята невинно развел руками, мол, и пошутить нельзя. И тут же, пока братец еще чего не припомнил, ушел.

Валуй, недолго думая, подтянул к себе седло с оружейной сумкой, уложенные в сторонке от лаза. Запахнувшись в подбитый мехом общинный армяк[69] – подарок Муратки, – улегся. Пока дежурные готовят ужин из только что выловленных икристых осетров (запах ухи от котла долетал и сюда), он урвет пару часов сна.

Рассвет накатился на становище казаков неожиданными криками и стрельбой где-то у стен крепости. Небо, еще густо усеянное звездами, только-только начинало светлеть над башенными выступами. Крепость угадывалась в предутреннем сумраке густым рельефом зубчатых стен. Валуй суматошно подскочил, ничего со сна не понимая. Уже стоя, бездумно кинув через плечо перевязь сабли, запихнул за пояс заряженный пистолет. «Это что? – мелькнула мысль. – Я и ужин проспал, и не разбудил ни один? Ладно, после выясню». Рядом уже толпились ребята из полусотни.

– Янычары!

Мимо промчалась казачья ватага. Валую крикнули, чтобы не мешкал. Он и не собирался. Вытянув шею, приподнялся на цыпочки:

– Казаки, по коням! – и поймал за плечо рванувшего было к пасшимся неподалеку лошадям брата. – А ты куда?

– Где тревога, туда казаку и дорога, – хищно оскалился десятский.

– Обойдешься, – бесцеремонно оборвал старший Лукин. – Оставайся с десятком – отвечаешь за тех, под землей.

Борзята, недовольно глянув на Валуя, усилием воли потушил рвущееся возмущение. И уже деловито крякнул:

– Понял. Дароня, казаки, все сюда.

События разворачивались уже вне атаманской воли. Казаки знали, что делать, и без подсказок. Седлать не успевали. Спешно заведя между зубов удила, прыгали прямо на крупы. Лошади, словно дикие скакуны, бешено уносились прочь в густеющую воплями, стрельбой и сабельным звоном темноту. Валуй, торкнув коня пятками, на скаку выхватил пистолет. Решил для себя: сначала выстрел, потом саблей…

Незаметно казачья лава густела, как прокисшее молоко, становилось тесновато. Валуй с удивлением заметил, что большинство верхоконных, видневшихся впереди, скакали в полном сборе, в тщательно завязанных зипунах и кафтанах, с поясами, а в руках сабли и ружья, видать, заряженные. И кони под седлом, из-под которых выглядывали тщательно уложенные потники. Понял – казаки готовились к вылазке янычар, ждали. А что же их не предупредили? «Значит, нужды не было, – понял Лукин. – Справились бы и сами. Но раз не гонят, видать, и подмога не помешает».

Спины в зипунах внезапно притормозили, и он, еще не сообразив, что находится в гуще боя, повернул коня в обход. Потолкавшись с казаками из полусотни и разглядев рысий оскал над обожженной бородой (Гришка Лапотный), вдруг выскочил на здорового янычара в красном кафтане и высокой белой шапке, с ложкой, закрепленной на лбу. Валуй узнал моментально: в плену насмотрелся.

Тот вскидывал пику снизу вверх, целясь парню в горло. Ну уж нет. Не задумываясь, Валуй направил пистолет в перекошенное лицо, и гулкий выстрел мгновенно оглушил. И будто ослеп. И так еще не рассвело толком, а тут еще пороховой дым забил глаза. Гремели выстрелы, кричали не пойми что. Кое-как разогнав клубы перед собой, он разглядел, что рядом крутятся еще трое пеших янычар, выискивая противников. Один заметил Валуя.

Одним прыжком подлетев к стремени и громко «хакнув», кинул на казака занесенную кривую саблю.

К этому моменту Валуй, как советовали старшие товарищи, постарался полностью отрешиться от мыслей, с головой погрузившись в стихию боя. Уже не думая, на одних инстинктах, отбил сильнейший удар первого янычара и, уклонившись от тычка пикой второго, подобравшегося с другой стороны, рывком накренился. Первый – с саблей, самый опасный, сначала с ним. Рука сама подбила клинок, резко выкидываясь вперед и достав-таки. Не разбирая, куда попал и насколько удачно, продолжая движение, отмахнулся назад и почувствовал на клинке тяжесть пики второго: сабля отбила оружие янычара. Глухой стук клинка пояснил направление повторной атаки. Валуй развернул каурого в противоположную сторону и, от души стеганув нагайкой, заставил прыгнуть с места. Враг не ждал этого. Он уже тыкал пикой в казака, как вдруг перед ним стало пусто. Пока он сокращал расстояние, подбегая, Валуй налетел сбоку, крутя саблей «восьмерку». Немного растерявшийся янычар, опешивший от такой прыти дикого казака, успел отбить три или четыре выпада, но следующий стал для него смертельным.

Валуй заторможено проследил, как заваливается набок уже мертвый враг. И тут суматошный крик «сзади» вернул его к действительности. Он бездумно нырнул вперед, почти ложась на гриву, и… пропустил над собой мощный кривой ятаган, дохнувший смертельным упругим воздухом. Чтобы не попасть под него снова, полусотенный, как учили, свалился с коня. Тут же, оттолкнувшись ногами, вновь влетел на круп задом-наперед, в прыжке разворачиваясь и очерчивая саблей круг. Он не столько увидел, сколько почувствовал, что зацепил, и, судя по тому, как крепко дернулось острие, зацепил глубоко. «Есть, еще один. Кто же меня предупредил?» Пока никто на Валуя не нападал. Воспользовался паузой, быстро огляделся. Везде, куда хватало взгляда, звенела металлом жестокая сеча. Похоже, казаки наседали, ни одного янычара, не связанного битвой с соперником-казаком, он не увидел, а кое-где товарищи атаковали врагов даже по двое. Валуй перекинул ноги, усаживаясь, как положено. И кинул коня к ближайшему отбивающемуся турку, с удивлением узнав в станичнике, махающем топором, Борзяту. Янычар на мгновение отвлекся, увидев приближающегося полу сотенного, и этого брату хватило, чтобы рубануть врага по плечу. Тот начал клониться под копыта коня. Пегий, словно брезгуя турецкой кровью, подкинул передние ноги, и копыто обрушилось на еще живого врага. Голова хрустнула, как орех, и мертвый враг успокоился на веки.

– Ты как сюда? – Валуй тоже вздыбил коня, разворачиваясь.

– Казаки из лаза выскочили, как шум услышали. Тоже все здесь.

Про топор спрашивать не стал. Явно янычарский.

Где-то у ворот крепости тонко и пронзительно, как гнусавый голос муэдзина, запел рог. Гулкое эхо далеко разлетелось над сечей и залитой кровью землей. Утренний полумрак уже отступал, и сквозь него проглядывала картина битвы. Шагах в десяти со здоровенным белолицым янычаром рубился Пешка. По сравнению с маленьким татарчонком-конником, турок в широком красном халате-даларме и высоком колпаке, хоть и стоял на ногах, казался огромным. Он с уханьем опускал тяжелую секиру, пытаясь попасть по плечу Пешки, но тот всякий раз успевал увернуться, постепенно отступая. Умный конь послушно шагал назад, понукаемый рукой всадника. Почему-то враг его не трогал, сосредоточив все удары на татарчонке, может, не желал понапрасну губить животину. Что ж, сам виноват. Валуй толкнул бока каурого пятками, и тот одним прыжком подскочил к Пешке, но чуть не успел. Незнакомый казак на всем скаку смахнул янычару голову и хрипло выматерился. Когда он обернулся, выискивая следующую жертву, Валуй узнал Тихона-батюшку. Вот те на! Оказывается, наш Тихон не только кадилом махать умеет! А ажеж казаки говорили, но он как-то внимания не обратил, думал, приукрашивают для красоты.

Несколько соседних янычар, словно по команде, отступили от казаков, оставив в промежутке несколько свободных сажень. Пока станичники подтягивали каблуки к конским бокам, враги, закинув на плечи секиры и подхватив полы длинных кафтанов, со всех ног рванули к крепости. Кони, подгоняемые пятками, мгновенно перешли в галоп. Янычары пригибались и уворачивались, но недолго. Какой пеший в здравом уме соревнуется с конным казаком в скорости? Похоже, янычары переоценили свои силы, за что сейчас и расплачивались. Легко, в несколько конских махов, настигая врагов, станичники с оттягом рубили согнутые спины и шеи.

В паре саженей справа – Валуй скосил глаза – за испуганно оборачивающимся янычаром мчался Космята. Он дико округлял распахнутый в крике рот, занося окровавленный клинок и пытаясь дотянуться до врага. Впереди атаман углядел еще пару ненавистных спин, дергающихся в такт прыжкам. Пришпорив коня, он поднял саблю. Рядом ухнул знакомый голос, и Лукин, бросив короткий взгляд, узрел Дароню, яростно размахивающего окровавленным кистенем. Еще мелькнула мысль: «Молоток, мужик-лапотник», и стало не до Дарони.

Со стен по казакам ударили пушки. Горсть дымных разрывов рассыпалась на подступах к крепости. Ржали кони, кричали раненые, уже не один казак упал с коня, увлекшись погоней. В ответ грохнули казачьи самопалы, не расстрелянные в сабельной атаке. Близкий разрыв бросил в лицо Валуя комья земли, и он резко остановил жеребца. Мимо просвистел в погоне Космята Степанков. Валуй только проводил его глазами.

– Отходим, братцы, – знакомый голос Ивана Косого долетел, как через ватную прослойку. В ушах звенело после близкого разрыва.

«Где-то на другом краю», – определил Валуй.

Под копыта попались два янычарских трупа, упавшие крест-накрест, и каурый, присев на задние ноги, длинно перепрыгнул через них. От неожиданности Валуй чуть не соскользнул с потного крупа. Почувствовав, как охолодило страхом сердце, он выправился. «Надо же, испугался. Когда на янычар спешил, даже не вспомнил, что бояться можно. Как понять? То ли смелый, то ли дурной?»

Оглядевшись, понял, что тоже подобрался слишком близко к стенам. Снова ударили пушки, два казака прямо перед Лукиным вздыбились на окровавленных лошадях и рухнули вместе с ними. Испуганные лошади без седоков уносились прочь от взрывов к Дону. Дым застил пространство перед крепостью. Придерживая тревожно переступающего коня, и уже готовый отступать, Валуй еще обернулся. Уцелевшие янычары затаскивали раненых в открытые ворота. По бокам распахнутых высоченных створок десятка три турок, опустившись на колени, стреляли по сдерживающим лошадей казакам. «Пора уносить ноги». Поймав за удила лошадь Борзяты, потянувшуюся рысью мимо него к воротам Азова, потянул за собой. Брат не сопротивлялся, только оглядывался и весело скалил зубы.

– Уходим, быстро, – склонившись ниже, Валуй бросил жеребца в галоп.

Рядом мчались и другие казаки.

У лаза он одним движением спрыгнул с коня и, придержав его, оглянулся. От крепости, замедляясь по мере удаления от ее опасных стен, возвращались казачьи сотни. От них отделялись свои станичники и, улыбаясь, направляли коней к окраине насыпи. Полу сотенный тревожно оглядывал товарищей: все ли вернулись? Арадов, единственный не принимавший участие в бою, завистливыми глазами встречал забрызганных вражеской кровью казаков:

– Эх, везет вам, станичники! А что у меня за работа? Татаринов лично прибить обещал, если я на какие дела отвлекаться буду.

Валуй понимающе покивал:

– Он правильно запретил, мы и без тебя турок в лапшу покрошим, а вот крепость подорвать – это вряд ли.

Рядом спрыгнул брат. Погладив разгоряченного жеребца по шее, обернулся к казакам:

– Ах, красавец! Хороший коняга, в бою сам нужным боком поворачивается…

– Борзята, собери наших. Посчитаемся.

Ведя лошадь в поводу, к Валую приблизился Пахом Лешик:

– У меня один погиб, – Пахом остановился, и лошадь опустила морду на его плечо. – Остальные вроде все на месте.

– Никуда не уходите.

Птицы уже вовсю кричали в ветках ближайшей рощи. В туманной реке била хвостами поднимающаяся на нерест голодная и бесстрашная рыба. Казаки медленно собирались у лаза. Одни обтирали коней, другие водили питомцев по кругу, остужая. Некоторые показывали товарищам окровавленные клинки сабель. Верхоконный Пешка, несмотря на перетянутую тряпкой кровоточащую рану на ноге, что-то весело рассказывал Дароне и Космяте, сопровождая рассказ жестами.

– Пешка, давай сюда, – Валуй махнул рукой.

Татарчонок не спеша тронул коня. Атаман кивнул подбородком:

– Что там у тебя? Серьезно?

Пешка опустил голову, словно только первый раз углядел ранение:

– Ах, это. Да ерунда…

– А ну давай, слезай, Дароня, подсоби.

Татарчонку помогли спуститься – сам он уже не мог. Аккуратно придерживая, уложили на землю. Пешка с недоумением поглядывал на товарищей, еще не понимая, почему у него кружится голова. Дароня склонился над раненой ногой. Ухватив за края располосованной штанины, резко рванул. Ткань затрещала и поддалась. Валуй подошел ближе, заглядывая через плечо. Пешка с каждым мгновением наливался бледностью. Захватившая его горячка боя, в которой парень не обратил внимания на рану, отпускала, и вместе с возвращением в обычное состояние приходила боль. Вскоре его уже била крупная подеруха[70]. Татарчонок приподнял голову:

– Что у меня там?

– Лежи уже, не дергайся, – Дароня обернулся к атаману. – Надо в тыл его, хорошо рубанули, я не справлюсь.

– Перевяжи пока, сейчас соберем всех раненых и гуртом отправим, – он заметил прискакавшего последним Космяту. – Собирайся, в тыл казаков повезешь.

Тот живо спрыгнул с коня:

– Ладно, воды дайте испить.

– Что, того янычара догнал али не успел? – Валуй протянул ему кувшин с водой.

Сделав несколько крупных глотков, Космята вытерся рукавом:

– Догнал вражину. Уже на мостках. Он прыти убавил, выдохся, наверное, я его и рубанул от души.

– А как же ты ушел, там же турки кругом с ручницами?

– А они меня, видать, поначалу не заметили. Сумрачно же, да и дым от зелья кругом стелется. А когда уж разглядели, поздно было. Палили, да не попали. Дай бог Буланке моей здоровья, – он погладил взмыленную лошадь по влажной щеке. – Вынесла, родимая.

После построения Валуй подвел первые итоги внезапной ночной стычки. Полусотня недосчиталась трех бойцов. Сейчас их тела уже наверняка вытягивала с поля боя санитарная команда. Еще семеро оказались ранены в разной степени тяжести. Тяжелые ранения получили трое: Пешка и двое из добавленных десятков: Илья Кислый и Васька Беспалый. Их тут же погрузили в пригнанную телегу и в сопровождении Космяты отправили в лазарет.

Остальным Валуй приказал заниматься по распорядку. Янычары янычарами, а подкоп никто не отменял. Им с Арадовым предстояло ставить новые крепи.