Появившиеся перед крепостью казаки заставили Калаш-пашу перенести знакомство с новым мальчиком на более поздний срок, до появления соответствующего настроения. Кудеяр докладывал, что мальчишка ест нормально и постепенно поправляется. Однако за все время не сказал ни одного слова. Ни как его звать, ни откуда он, выяснить так и не удалось. Конечно, если бы уважаемый Калаш дозволил применить к нему более жесткие меры дознания, раб, наверняка, выложил бы все, что знает, и даже то, чего не знает. Но раз паша не велит портить внешний вид мальчишки, то придется терпеть его наглую молчаливость.
Калаш вполне сознательно не давал власти над мальчишкой своим людям, зная по опыту, до чего она может довести дерзкого раба. После всего нескольких часов пыток человек превратится в окровавленный ошметок мяса, который пашу уже не заинтересует. А терять такое сладкое юное тело он не желал. Есть и более гуманные способы сломить сопротивление раба. Многими из них паша владел в совершенстве. Он собирался лично поработать с нахальным мальчишкой, но немного позже. Как только уберутся с побережья Дона эти опостылевшие казаки. Он рассчитывал, что его верные янычары очистят окрестности Аздака в течение нескольких дней, в крайнем случае, недель. Не будут же донцы, в самом деле, бросаться с голыми руками на неприступные каменные стены крепости. Десятка три пушек, что они выкатили на прямую наводку перед крепостью, для ее каменных многосаженных монолитов, что куриный чих. К тому же пара точных попаданий двухпудовыми ядрами из тяжелых орудий Аздака могут лишить казаков артиллерии напрочь. Не дураки же они совсем. Но все равно ситуация неприятная. Грозному турецкому гарнизону приходится прятаться за стенами от почти безоружных, безумных казаков. Нелепость какая-то. И ее необходимо исправить как можно скорее.
Когда утром ему доложили о полном уничтожении шести тысяч отборных войск Джан-бек Гирея и гибели или пленении восьми мурз и самого хана, Калаш в первый момент не поверил. Решил, что где-то на этапе передачи информации произошел сбой. Кто-то не так понял или выразился неправильно. И отправил вестника обратно уточнять неприятное сообщение. Но тот вернулся спустя всего полчаса в сопровождении Керим-аги, чорбаджи орты[67] грозных янычар, который и подтвердил информацию. Вот тут-то паша и задумался. Он дал знак своим людям не мешать ему. Присев на резное деревянное кресло, на котором обычно принимал высоких гостей и подношения от купцов и послов, он погрузился в размышления. Турки застыли изваяниями, отвернувшись в разные стороны и не желая встречаться взглядами с хозяином Аздака – может принять за вызов. Ну его, от греха подальше.
За крепость Калаш не волновался – ее казакам не, даже собери они вдвое большие силы. Тревогу вызывал сам факт присутствия казачьих отрядов у стен Аздака. Сколько эти дикари собираются тут простоять? Если они вдруг вдохновятся первой победой над татарским войском и начнут думать, что силы, дружественные великой Турции, можно одолеть, то, не исключено, их ватаги задержатся надолго.
В результате тщательной подготовки к возможной осаде сюда завезли продуктов, пуль, пороха, снарядов минимум на полгода боевых действий. Потом же придется туго. Аздак может продержаться и дольше, но янычары не привыкли к трудностям, голоду, лишениям, они будут недовольны. А это чревато бунтом. К тому же султан, занятый войной с Персией, вряд ли сможет прислать подкрепление к устью Дона. Наверняка в ответ на такую просьбу он посоветует обходиться собственными силами. А потому нечего и пытаться просить. Рассчитывать придется только на тех бойцов, что сейчас в его распоряжении. Надо признать, янычары – хорошие воины.
Собранные со всех подвластных Турции земель, в основном славянских, еще мальчиками, большинство как дев-ширме – «кровный налог» с христиан, – и воспитанные безжалостными искусными бойцами, они наводили и до сих пор наводят ужас на всех недругов солнцеликого султана. Янычары должны без труда справиться и с казаками. С этим необученным сбродом, возомнившим о себе невесть что.
«Нельзя давать казакам послаблений, – решил Калаш. – Пока они в полной мере не осознали значения победы над нашими союзниками-татарами, необходимо в один из ближайших дней, рано утром, лучше до первых петухов, отправить, скажем, тысячу янычар на короткую вылазку. Легкая победа, а она, несомненно, будет легкой, потому что казаки не ждут нападения из крепости, укрепит боевой дух ее защитников и покажет нападающим, что крепость взять гораздо труднее, чем они ожидали. Да, – паша стукнул себя по коленкам. – Именно так и следует поступить».
Легко поднявшись, кивком подозвал Керим-агу и личного гонца, все это время терпеливо ожидающих решения. Приблизившись, ага склонил голову в легком поклоне:
– Слушаю тебя, Калаш-паша.
Управляющий крепостью, чуть скосив на него глаза, важно вытянул руку. Вообще-то с неглупым и простым, как большинство вояк, Керимом можно было обойтись и без театральщины, но натура, склонная к эффектам, взяла свое:
– Дня через четыре, когда казаки совсем расслабятся, с рассветом отправь на вылазку тысячу лучших янычар. Пусть они незаметно подберутся к лагерю казаков и перебьют там как можно больше дикарей, – опустив руку, подошел поближе, играя теперь роль заботливого командира. – Следите внимательно, я потом спрошу. Как только казаки организуют хоть что-то похожее на сопротивление, сразу отзывайте их назад. Держите у ворот побольше людей, чтобы они могли быстро распахнуть створки и прикрыть отход основных сил. Нельзя, чтобы погибли славные воины империи. Я этого не допущу! – помахав перед лицом аги пальцем, глянул на гонца. Тот подобострастно улыбался.
«То, что надо». Довольный собой, Калаш перевел взгляд на спокойное и будто неподвижное лицо Керима. И мысленно вздрогнул. На миг ему показалось, что этот солдафон чуть-чуть усмехнулся, самым краешком губ. Он вперил в его лицо внимательный взгляд, но тот стоял не двигаясь, с полуопущенным лицом, как и полагается стоять перед одним из самых важных чиновников великой империи. Решив, что ему показалось, Калаш приблизился к чорбаджи, и сразу стало заметно, насколько тот выше. Строгое, слегка вытянутое лицо с аккуратно подстриженными густыми усами и гладко выбритым немного удлиненным подбородком возвышалось над ним, словно высеченное из камня. И вся его подтянутая фигура, в которой даже невнимательному взгляду виделась взрывная сила, мощные руки, переплетенные тугими жилами, толстая шея борца создавали такое ощущение превосходства, что Калаш спинным мозгом ощутил свое несовершенство в сравнении с ним. И это впечатление вдруг испортило все тщательно создаваемое у самого себя ощущение мудрого, заботливого управителя. Ему так захотелось вспылить, наорать на этого по большому счету ни в чем не повинного офицера, что паше пришлось с хрустом сжать зубы, чтобы удержать в себе рвущийся наружу вопль и несколько раз отмахнуться рукой, обрывая посещение. Посетители по-разному: один отвернувшись с вытянутой в струнку спиной, другой – ее не разгибая и задом, – вышли.
Насилу дождавшись, пока они покинут зал и закроются входные двери, Калаш, выпустив воздух через так и не разжатые зубы, устало опустился в кресло: все-таки руководить городом-крепостью, тем более находящимся в осаде, – тяжелый труд. Но, к счастью, хорошо оплачиваемый. Взгляд упал на последние подарки, только что принесенные слугами: дорогой персидский ковер, развернутый на полу, саблю с запаянными каменьями в рукоятке и шелковый халат с набитым вычурным узором в виде непересекающейся змейки. Калашу понравилось все. «Откуда этот неизвестный доселе купец, как его там – кажется, Наум, – узнал о моих вкусах? Догадался? Если так, то у него поразительная интуиция. Впрочем, нет. Скорей всего, дело обстоит гораздо проще – за несколько монет о предпочтениях управляющего крепостью любой из его подчиненных и не такое расскажет. Надо будет как-нибудь пригласить его на прием – поболтать. Купец будет счастлив и, наверняка, еще чего-нибудь подарит – не придет же он во дворец с пустыми руками? Людям, умеющим уважить, Калаш симпатизировал.
Еще некоторое время бездумно разглядывая подаренную саблю, он вдруг понял, чего хочет. Ему просто необходимо сейчас выместить на ком-нибудь накопившееся неудовлетворение и казаками, и этим тупым раздатчиком похлебки, и этим… непослушным мальчиком. Звонкий хлопок в ладоши эхом разлетелся по внутренним помещениям. Дождавшись, когда на пороге появится слуга, паша приказал позвать Кудеяра.
Распорядитель явился почти тотчас, как будто ожидал вызова в конце коридора. Чуть склонив голову, он остановился у двери, поглядывая на пашу все тем же бессмысленным глазом. Если бы Калаш точно не знал, что у этого человека есть и второй глаз, скрытый сейчас за нависшей тканью тюрбана, он бы усомнился в его наличии.
– Чего изволите? – Кудеяр склонился ниже.
Задумчиво взглянув на дверь, ведущую во внутренние покои, он почесал пальцами жидкую бородку. Толстые губы прошамкали:
– Как поживает новый мальчик?
Кудеяр огорченно покачал головой:
– Молчит, упрямый. Как будто не слышит. Уж не знаю, что с ним и делать…
– Он поправился? Как, вообще, себя чувствует?
– Начал поправляться. Кормим же с твоего стола, как велел. Скоро такой круглый станет, у себя дома таким, наверное, не был. Все для уважаемого паши. Стараемся.
Калаш, заложив руки за спину, прошелся от стола к окну:
– Насколько скоро?
– Думаю, недели две еще подкормить. И тогда уже точно все места станут мягкими и нежными, как ты любишь…
– Две недели… – задумчиво повторил паша. – Ну что ж. Подождем. Да и не до него сейчас. Что-то не хочется. Казаки под стенами. Вот прогоним, тогда и займусь им вплотную. Он у меня не только заговорит – запоет. А что у нас новая наложница? Как она себя ведет? Готова ли предстать передо мной?
Распорядитель сладко и понимающе улыбнулся, чем невольно вызвал у повелителя легкое раздражение:
– Вот уже несколько дней, как готова, уважаемый паша. Прикажете позвать ее?
Калаш подавил назревавшее раздражение: не дело срывать его на преданных слугах, в это тяжелое время найти новых непросто:
– Зови. И сам больше не возвращайся, – он резко отвернулся, чтобы не видеть слащавой улыбки распорядителя, почему-то сейчас показавшейся неприятной.
Услышав скрипнувшую дверь, Калаш медленно отвернулся от окна. Пару секунд прислушивался к внутренним ощущениям. Наконец, сообразив, чего хочет, ускоряясь, приблизился к противоположной стене. Здесь, почти незаметный, слившийся с разукрашенной красками стеной, скрывался вход во внутренние покои. Выйдя через вторую дверь, не замечая дежурного поклона евнуха, быстро прошагал по коридору. Толкнув дверь в спальню, откинул тяжелую занавесь. Здесь было привычно сумрачно, единственное окно, выходящее во двор, прикрывалось ставнями. Плюхнувшись на кровать, скинул через голову шелковую рубаху. Собрался было стянуть с ноги сапог, но в последний момент передумал.
Наложница, закутанная в полупрозрачную вуаль, явилась через несколько минут. Похоже, чья-то невидимая рука втолкнула ее в распахнувшуюся дверь, и девушка, заскочив в комнату, нерешительно застыла на пороге.
– Подойди!
Наверное, она ничего не видела со света в темном помещении. Услышав голос, она вздрогнула и робко двинулась вперед.
– Ближе, не бойся.
Девушка шагнула еще, потом еще. Упав на локти, Калаш вытянул ногу:
– Снимай сапог.
Раздался глухой стук – упав на колени у кровати, наложница послушно взялась за пятку сапога.
Когда она стянула оба, Калаш молча поднялся. Выпрямившись перед стоящей на коленях девушкой, он вдруг с силой стеганул ладонью по ее бледному лицу. Наложница вскрикнула и упала, закрываясь рукой. Неожиданно паша почувствовал облегчение. С удовлетворением сообразив, что это именно то, чего он хотел с того самого момента, когда неприятный чорбаджи покинул резиденцию, паша упал на подушки.
– Эй, ну ты где там? Давай, люби меня.