Валуй очнулся ночью. В темном небе, затянутом сизой дымкой, редкими вкраплениями блестели крупные звезды. Пахло потухшими углями костра. По-прежнему в воздухе носились дымные полосы, но уже не такие густые. Повернувшись, понял: кто-то заботливо подложил под голову седло. Слепой рукой ощупал рану. Она оказалась туго перевязанной. Рядом похрапывал Борзята. Еще дальше, закругляясь вокруг густого кострища, лежали остальные ребята десятка. Он хотел посчитать, но навалилась слабость. Почувствовав, как задрожала рука, на которую опирался, снова повалился лицом на жесткое седло. И замер, ощущая, как громко бухает сердце в груди. Дыхание медленно восстанавливалось. Немного подождав, он перевернулся на спину и закрыл глаза.

Второй раз он проснулся, услышав во сне смех. Кто-то знакомо и заразительно хохотал поблизости. Он приподнял веки. Утро разгоралось. Рядом дурачился брат, отбиваясь от пытающегося его стукнуть Пешки.

– Я тебе ударю, – пыхтел татарчонок. – Ты у меня допросилси.

– Отстань, поганый, – ржал Борзята, выставляя руки и придерживая за плечи подпрыгивающего невысокого товарища. – Отстань, а то старшине нажалуюсь.

– А иди, жалуйся, – Пешка, наконец, улучив момент, крепко стукнул Борзяту по голове ладошкой. И сразу отступил. – Получил, сволось?

Валуй приподнялся и сел. Борзята, оборвав смех, склонился к брату:

– Как ты?

Тут же вокруг собрались остальные ребята десятка. Валуй огляделся. Вроде все на месте. Кроме Михася. Он почувствовал слабость, сил хватило только на кивок:

– Нормально, жить буду.

– Ну, ты даешь, напугал нас давеча. Пришли, а ты лежишь, как неживой. Думали, все. А Дароня над тобой поколдовал, и ниче. Старшина сказал, много крови потерял.

– А старшина где?

– Его в тыл отправили – без глаза Головатый.

– Жаль, хороший казак. А что наши, все целы, Михася не вижу? – Он с надеждой поднял глаза.

– Все живы, – улыбнулся брат. – И даже этот, Пешка который. Но ранены трое. Самое серьезное у Колочко – ногу до кости располосовали. Его тоже вместе с Фроськой отправили. Ну, и тебя хотели. Мы не дали.

– Молодцы, что не дали, – он неудачно шевельнулся и еле удержался, чтобы не сморщиться от боли. – Значит, все живы. Здорово! А что, вообще, наши? Победили же вчера?

– Да он ничего не знает… – Космята Степанков оттеснил Борзяту. – Гнали верст пять татар – не вояки бусурмане, только визжать умеют и скопом из-за угла нападать, – он оглянулся на Пешку. – К тебе это не относится. Ты теперь наш, казак.

Пешка преувеличенно равнодушно отвернулся:

– Я татарский казак.

– Так вот, – продолжил Космята. – Почти всех положили вчера. Может, немного уцелело тех, что в воду бросились. А в степи все полегли. Сам видел.

– Ты видел, а я наперегонки с ними бегал. – Борзята недолго терпел роль слушателя. – Загнали их в заросли, а оттуда стрелки Осипа Петрова самопалами как давай лупить. Что мы не добили, они закончили. Похоже, это атаманы так придумали, чтобы татар под пули подогнать. Головы!

Разговаривая с друзьями, Валуй понял, что слабость начала уходить. Словно он подпитывался их силой и дружелюбным теплом. Даже рана стала ныть меньше.

– Есть хочешь? – к нему склонился Дароня. – А то они тебя тут совсем заговорят скоро. Тебе выздоравливать надо, а сила сама не восстановится.

– Хочу немного. Не помню, когда ел последний раз.

Пешка досадливо взмахнул рукой:

– Что это мы, совсем забыл, – достав кресало из сумочки на кожаном поясе, он шагнул к костру.

После завтрака, на который Пешка сумел раздобыть где-то знатный кусок кабанятины, к костру подъехал посланец от Ивана Косого.

– Лукин Валуй кто из вас? – он не стал спешиваться.

– Я, – десятский поднялся.

– Косой вызывает. Он на берегу, вон шалаш его.

Всмотревшись, Валуй увидел вдалеке острие камышового сооружения, скрытого за кустами:

– Сейчас буду.

Посланец, повернув коня, так же неспешно уехал.

– Интересно, зачем атаман зовет? – Борзята оглядел товарищей вопросительным взглядом.

Ему никто не ответил. Быстро оседлав, Дароня подвел Валую коня:

– Осторожней там, руку береги.

– Справлюсь, – Валуй, уцепившись за луку седла одной рукой, неловко взобрался на круп. – Вы оружие пока проверьте, почистите… Мало ли чего атаман нам придумает.

– Не переживай, ступай себе с Богом, – Борзята и тут не удержался от смешка.

Валуй, показав ему кулак здоровой рукой с зажатым поводом, поворотил коня к видневшемуся в отдалении атаманскому шалашу.

Конь шагал как-то необычно мягко, словно чуя раненого хозяина, старался не растрясти рану. В чистом, ярком небе, накручивая круги, забирался на самый вверх бесстрашный жаворонок. Еще выше застыл в поднимающихся потоках теплого воздуха будто уснувший буркут.

Тенистую ближайшую сторону Азовской стены переваливал на безопасном расстоянии клин гусиной стаи. Валуй заметил, что по ним из крепости стреляли, но, похоже, не попали.

Стан уже проснулся. Десятский обратил внимание на обилие раненых казаков. В большинстве он видел неопасные колотые или резаные раны. Почти у каждого костра станичники занимались перевязками. Где-то завтракали, кто-то зашивал разорванную и располосованную одежду. У леса беглые мужики из городков копали в ряд могилы. От куч свежей земли поднимался легкий пар. Валуй начал считать выкопанные могилы и на третьем десятке сбился. Дорого далась победа.

От одного костра его окликнули:

– Эй, паря, погодь малость.

Валуй оглянулся. Этого казака он не знал. К нему подошел коренастый станичник с густыми черными усами и длинной острой бородой:

– Я тебя думал сейчас идти искать, а ты вот он сам приехал.

– А чаво стряслось? – Валуй придержал коня.

– Поблагодарить хочу. Спас ты меня ноне. Не помнишь?

Валуй честно пытался вспомнить, но не получалось. Он отрицательно качнул чубом.

– То не важно, – он обернулся к казакам у костра, внимательно прислушивающимся к беседе. – Я с одним рубился и вижу краем глаза – еще один сбоку летит. А в сторону даже голову повернуть не могу – этот так и лупит своим ятаганом. И тот уже замахнулся. Ну, думаю, вот и карачун мой пришел. И вдруг этот вот паря, – он кивнул на Валуя. – Откуда ни возьмись: хлесть того татарина и располовинил. А я как раз со своим управился. Смотрю – татарин уже на земле, а этот херой, – он улыбнулся десятскому, – уже дальше на кого-то кидается. Отчаянный парень, хоть и зеленый ишшо.

Валуй смущенно улыбнулся:

– Благодарствую за добрые слова.

Казак перебил его:

– Да не ты, я должон благодарить. Тебя как зовут-то?

– Валуй Лукин.

– Из каких ты?

– С Острова мы, юртовые. Брат у меня еще есть, близнец. Так, может, это он тебе помог? – пришла Валую неожиданная мысль.

– Не, твою ухватку ни с какой не спутаешь. Да и зипун я твой малиновый хорошо запомнил. А у брата какой?

– Серый у него.

– Вот видишь! Быть тебе характерником, попомни мое слово. И еще скажу. Зовут меня Пахом Лешик, десятский, из чигов, кубанских черкасов мы. Я теперь твой должник. Ты у кого в сотне числишься?

– Муратко Рынгач наш атаман, – Валуй не знал, кто такие чиги, но спрашивать постеснялся.

– Знаю, добрый казачина. Ты не против, если я с товарищами, – он обвел рукой казаков, согласно кивающих головами, – в его сотню попрошусь перейти? Очень охота поближе к таким богатырям воевати и за добро добром отплатить.

– Переходи, если так решил.

– Ну, и добре, – он оглянулся на внимательно слушающих товарищей. – Нас сюда пятнадцать пришло, теперь меньше. Двоих потеряли, один ранен. Если б не ты, то трое на тот свет бы отправились, – казак отвесил глубокий поклон и посторонился, пропуская всадника.

Валуй, тоже слегка склонившись, тронул коня. По дороге Валуй вспомнил, что и он тоже должник. Семка же его спас. Сразу как-то и забыл про тот случай. Хорошо, Пахом напомнил. «Как только время будет, надо Загоруя отблагодарить как-нибудь».

В шалаше его ждали. Только он, склонившись в низком проеме, вошел, как Иван Косой, перевязанный белой тряпицей по бровям, кивнул ему через головы оглянувшихся казаков, среди которых десятник узнал Муратко, и махнул рукой:

– Заходи-заходи, Валуй. Присаживайся. Мы как раз о тебе говорили.

– А чаво говорили? – десятник, подтянув охапку сухой травы, присел в уголке по-татарски.

Косой, пальцем поправив повязку, уперся рукой в колено:

– Татаров мы хоть и побили, но и наших полегло немало. На войне толковые казаки быстро вверх растут, – он грустно покрутил ус. – Такие вот дела. Так что принимай полусотню Головатого. Он пока не боец, глаз потерял. И сразу забирай ее – пойдешь к крепости. – Поднявшись, Косой потянул полы кафтана вниз. – Татаринов просил казаков понадежней выделить. Вот мы тебя и решили отправить.

– Почему меня? – не понял Валуй. – Есть же другие, знатные казаки.

Атаман приблизился:

– Знатные есть, но таких везучих мало. Это ж надо через такое сражение пройти и из десятка всего одного потерять, да и то раненым, – он заметил повязку на рукаве Валуя. – Так тебя тоже зацепили? Чего не сказали? – он обернулся к Муратко.

– Так и я не слышал, – он тоже привстал. – Как тебя, серьезно?

Валуй поднялся: неудобно разговаривать, глядя на атаманов снизу вверх:

– Ерунда, через пару дней заживет.

– Во, – Муратко заулыбался. – Я же говорю: херойский казак. Хучь и молодой.

– Казак молодой, а сноровка старая, – подержал его пожилой седоватый сотник из Валуек Порфирий Лукаш. – Молодость – то не грех, грех – трусость. А он и его ребятки такого не ведают.

– Добрые казаки, – зашумели сотники. – Всем такими быть – поражений не ведали бы.

Атаман, вернувшись к своему месту, оглянулся:

– Ну, раз так, то решения нашего менять не будем. Возвращайся к сотне. Муратко тебя представит. И сразу же собирайтесь. Рынгач, проводишь ребят потом до Татаринова. Он с утра ждет.

– Может, все-таки сотней пойдем, он же так просил.

Атаман посуровел лицом:

– Сотню не дам, и так треть почти потеряли от тысячи. Чем я татар встречать буду? Так Татаринову и скажешь. Пусть полусотней справляется.

Тот кивнул. Прихватив Валуя за здоровую руку, направился к выходу. Кони, привязанные у временной коновязи, заслышав хозяев, вскинули морды.

Пробираясь через лагерь, снова встретили Пахома Лешика. Увидев издалека Муратко с Валуем, он скорым шагом перехватил их по дороге.

– Здорово ночевали, атаманы.

– Слава Богу. Чего хотел?

Кубанец, кинув взгляд на приветливо улыбнувшегося парня, поймал Рынгача за стремя:

– Тут такое дело. Хотим десятком в твою сотню перейти. Возьмешь?

Атаман задумчиво почесал через густую бороду подбородок:

– Ты же у Лукаша валуйского?

– Ну, да, но мы чиги, сами по себе.

– Сами по себе, говоришь… – Он оглянулся на людей Пахома. – Один я это решить не могу. Поговори сначала со своим атаманом. Если отпустит, я не против.

– Ну и добре. А с Порфирием мы договоримся.

Муратко, вытянув из-за голенища нагайку, приподнял ею шапку на лбу:

– А чего это к нам потянуло? Не все ли равно, где с татарвой рубиться?

Пахом снова переглянулся с Валуем:

– Да вот, хотим поближе с вашим везунчиком биться, да и должник я его. А долги надо отдавать.

– Ну, ты, Валуй, и шустрый, – Муратко взмахнул свернутой нагайкой. – Уже и тут поспел.

– А я чего? Я тут ни при чем…

– Конечно, тут только я при чем, – он обернулся к Пахому.

– В общем, так, если хочешь к Валую в полусотню, беги прямо сейчас до атамана. Через час их здесь не будет – уходят под начало Татаринова.

– Ух ты, – искренне восхитился казак, – он уже и полусотенный. Ну, я же говорю – везунчик.

– Беги шустрей, а то пока туда-сюда будешь ходить, он уже и сотню поведет, с него станется.

Отпустив атамана, Лешик скорым шагом направился к шалашу.

– Да ладно тебе, Муратко. Какой из меня сотенный?

– То не тебе решать, – построжал Рынгач. – Скажут атаманы – будешь и сотенным. А если потребуется казакам, то и лягушкой заквакаешь. Понятно?

– Ясно, чего не ясного.

Всадники почти одновременно тронули коней: надо поторапливаться, а то и так задержались с этим Пахомом. А кто такие чиги, Валуй решил обязательно узнать у десятского, как выпадет подходящая минутка.

Как ни торопились, а в расположение Татаринова прибыли уже в потемках. И вроде старались побыстрей, но разные дела задержали. То у Валуя кровь пошла из раны, и Дароня, разорвав запасную рубаху из котомки, заново перевязал товарища. Потом, получив разрешение от атамана на переход в другую сотню, подъехал Пахом со своими. Пока обсудили всякие мелочи, тоже время прошло. После оказалось, что буланая кобыла Космяты захромала на переднюю ногу. Хорошо, Муратко еще не уехал. Отработанным движением ухватив копыто и крепко прижав к ноге, зачистил ножом. Как он и предполагал, лошадь словила шип – вокруг в траве полно колючек.

Пока выехали, пока добрались да отыскали стан атамана, время и прошло. Оставив полусотню дожидаться в стороне от основного стана, Валуй и Муратко приблизились к шалашу Татаринова уже затемно.

Вдалеке играли бликами вершины угловых башен Азова. Турки жгли дежурные костры, опасаясь просмотреть ночной штурм. Шумел многолюдный лагерь, устроенный казаками за вытянутой полосой рощей, сквозь которую и проглядывали крепостные огни. Становище атамана в скоплении тысяч казаков и лошадей сами бы и за что не нашли. Но язык – штука нужная: расспросили рассевшихся перед кострами станичников. Муратко узнали и с готовностью подсказали путь. Вскоре подошли к невысокому шалашу, укрытому под разлапистым дубом. Часовой у входа, признав сотника, посторонился, пропуская внутрь. Три атамана сидели в центре на сене, разглядывая разрисованную карту крепости, разложенную здесь же. Качался неуверенный свет слегка коптящей лучины, атаманы тихо переговаривались.

– Надо еще один подкоп вести, – донеслось до Валуя, – чтобы сразу с двух сторон рвать… – Услышав шаги у порога, они подняли головы.

– А, Рынгач, – Татаринов легко подскочил и остановился напротив, поправляя пистолет за поясом. – Заходи-заходи, кто с тобой?

– Здорово вечеряли, казаки.

– Слава Богу, – отозвались сразу в три голоса.

– Валуй Лукин, – он пропустил молодого казака вперед. – Полусотней с нынешнего дня командует.

Валуй держался уверенно, хотя покрасневшие щеки выдавали легкое волнение. Он еще не привык вот так запросто разговаривать с самыми геройскими атаманами Великого Войска Донского.

– Не молод ли? – остановившись напротив Валуя, Татаринов взял его за плечи. Развернул к свету.

Муратко покачал головой:

– Отважный хлопец. Рубака, каких мало. И удачливый, с татарами бился – так из десятка только одного потерял, да и то раненого. Михася из Раздор. Подлатается и вернется через месяц.

– То добре, – отпустив еще более заалевшего щеками Валуя, он вернулся к карте. – Валуй, значит… Ну, знакомься, – палец указал на дородного старого казака со сморщенным коричневым лицом и живыми серьезными глазами, одетого в дорогой кафтан. На коленях лежала сабля, украшенная каменьями. – Дед наш, Черкашенин. Он воевал, когда еще ни тебя, ни меня в задумках не было.

Старик опустил голову, не поднимаясь.

– А это, – он кивнул на высокого, крепкого казака с мощной грудью и руками. – Каторжный Иван. Наш славный атаман. Он недавно от царя снаряжение привез и продукты. Слыхал, небось?

– Вестимо, слыхал, – оправившись от смущения, Валуй кашлянул. – Кто же про таких славных атаманов не слышал?

Иван Каторжный усмехнулся в усы:

– Разговоры разговорами, но пора и делом заниматься. Муратко, ты тут зубы нам не заговаривай. Говори – сотню привел, как просили?

Рынгач почесал вспотевший под шапкой лоб:

– Полусотню Иван дал. Больше, говорит, не может. Татары опять на подходе. Кто, мол, рубиться станет? И так почти третью часть потеряли с ранеными.

Татаринов, подойдя к карте, указал на нее нагайкой, свернутой в кулаке:

– А это, по его мнению, игрушки все. Один он воюет, что ли? Нам с кем стены рвать? С мужиками?

Каторжный, недовольно нахмурившись, глянул на Черкашенина, явно ожидая поддержки. Тот примиряющее поднял руку:

– Не шуми, Михайло. Косому с Петровым сейчас тоже несладко приходится. У них, почитай, весь татарский Крым на подходе. Тоже, поди, отбиться надоть. Как говорят, спаси нас Боже от папы Римскаго да от хана Крымскаго.

– Да уж…Ты, деда, давай ближе к делу. Чего заступаешься?

– Да не заступаюсь я. Его понять можно, говорю. А предлагаю вот чего. Пока не пороть горячку. Пусть завтрева начинают с полусотней. Пока и этого хватит. А потом, как основных татар атаманы отвадят, возьмем еще казаков в помощь. Косой верно говорит, ту сторону тоже оголять нельзя.

Атаманы помолчали, обдумывая сказанное. Шумно галдели казаки у ближнего костра. Где-то заводил песню про атамана Ермака незнакомый рылешник[64]. Зазвенели звонко струны донской рыли[65]. Не менее десятка высоких голосов подхватили близкие казачьему сердцу слова, и над многотысячным станом полетела история об удалом атамане с подвижниками, перед тем как на Сибирь пойти, подсобившем Ивану-царю взять Казань. Валуй прислушался. Он еще не знал этой песни, но первая же фраза сразу запала в душу.

– Эко, как выводят! – Муратко постарался разрядить обстановку. – Чисто мастера!

Татаринов кивнул на карту:

– Как думаешь, Ваня?

Каторжный, тихо вздохнув, провел пальцем линию от небольшой рощицы, изображенной здесь в виде трех деревьев, к стене крепости:

– Ладно, может, ты, дед, и прав. Пусть начинают полусотней. Если потребуется, пару десятков можно у нас набрать. Пока для начала должно хватить. Если пополам, то это казаков по тридцать за смену, – он поднял голову. – Справятся. Главный удар, уверен, надо именно сюда, на Ташканскую стену направлять.

– Добре. – Татаринов устало потер слезящиеся глаза ладонью, и Валуй понял, что атаман еле стоит на ногах. – Ну, вы пока располагайтесь, ночевайте. А поутру подошлю к тебе, Валуйка, нашего мастера по взрывным работам. Как ты понял, с утра начнете подкоп рыть. Работа серьезная, большая, отдохните хорошо. Завтра отдыхать будет некогда.

Валуй качнул густым чубом:

– Понял.

– Ну, а раз понял, то прощевай. До завтрева. Точнее, уже до сегоднева.

Поклонившись, Лукин вышел из шалаша. Муратко поспешил следом.

«Вот так оказия», – Валуй не знал, как отнестись к новости. То ли честь оказали, то ли наказали за что-то. Вот только прегрешений за собой он не находил. Валуй задумчиво потирал лоб на ходу. Муратко понял его настроение:

– Ты в голову не бери, а то, смотрю, задумался, мол, чем я перед Татриновым провинился. Так аже ж[66]?

– Ну, – Лукин неопределенно пожал плечом, мысленно удивляясь догадливости Рынгача.

– Вот тебе и гну. У тебя на лице все мысли написаны, – усмехнулся Муратко и тут же стал серьезным. – Вот что я тебе скажу. На войне задание не ты выбираешь, а атаманы. А твое дело маленькое – выполнить все тютечка в тютечку. И чтоб ни шага в сторону. Не потому, что командиры этого не любят, а потому, что ежели каждый начнет своевольничать, то это не война получится, а казаки-разбойники какие-то. Тебе понятно, – он заглянул в опущенное лицо Валуя.

Тот распрямил плечи:

– Да я разве ж что говорю. Вот только, думалось, воевать – это как давеча с саблей, да на ворога. А тут землю рыть.

– С саблей да на ворога любой смогет. А ты вот попробуй ход выкопать, да так, щоб казаки тебе апосля «благодарствую» сказали да в пояс поклонились. А турки от злости кушаки свои поели. Дело-то тебе и твоим станичникам поручено самое что ни на есть важное – в крепость ход прорыть, а потом взорвать ее к чертовой бабушке, казакам дорогу в Азов открыть, к победе.

– Да согласный я…

– Согласным мало быть, – перебил его невольно заволновавшийся Рынгач. – Треба нутром важность дела прочувствовать и своим бойцам объяснить, если потребуется. Ты думаешь, царь Казань наскоком взял?

Валуй, чувствуя, как пропадают последние сомнения, заинтересованно поднял глаза.

– Шиш там. Казаки ход прорыли и мину заложили. Еще и первыми в город ворвались. А так бы еще неизвестно сколько Иоанн там бы простоял. Ну, теперича понял всю важность задания?

– Да, понял, понял, дядька Муратко.

– То-то, – Рынгач удовлетворенно оглянулся. – А станичники как тянут! Ну, молодцы!

Уже в отдалении, позади, оставалась песня, звучавшая в сотни голосов. Но слова разбирались легко.

Отдохнувшие кони шагали быстро. Старались двигаться от костра к костру, все какой-никакой свет. Вокруг полно норок, копыто провалится – конь ногу сломает. По дороге подпевали про Ермака, и расстояние до своих пролетело незаметно. К тому времени, как песня закончилась, уже приближались к стану.

Казаки, не дождавшись атаманов, расседлали коней. Стреножив, пустили тут же меж догоревших костров. При подходе их окликнули, и Валуй порадовался, что не забыли выставить охранение. Все казаки полусотни спали, завалившись прямо на холодную землю. Валуй и Муратко тоже не стали ничего придумывать. Кинув под головы приготовленные для них седла, улеглись. Тем более, что и весь лагерь, отшумев дружной песней, уже помалу затихал. Валуй заснул незаметно, еще раз обдумывая новое задание атаманов.

На рассвете Муратко выстроил всех казаков из полусотни Головатого. Туман облаками тянулся над темной водой, бардовый полукруг восходящего солнца просвечивал через редкие деревья прибрежной рощи. Казаки, позевывая, подставляли лица под редкие лучи, словно пробившиеся через дуршлаг пока еще не горячего светила, с наслаждением щурясь.

Валуй с интересом оглядел воинство. Все как на подбор: бородатые, в высоких шапках, глаза с прищуром: изучают, что за атамана им назначили. Многие Валую знакомы – те улыбаются по-доброму. Вот Ратка Иванеев, тот даже палец большой поднял, мол, рад за тебя. Пахом Лешик со своими пока держится обособленно: чиги еще никого не знают. Они сосредоточены и серьезны. Уже знают, каков атаман Лукин в деле, им доказывать ничего не требуется.

Кафтаны и зипуны у всех изрядно потрепанные, некоторые станичники перевязанные. Но раз не ушли в лекарню, значит, к спросу готовы. Сбоку к ним пристроились парни Лукина. Такие же уставшие, но веселые. Пегий Борзяты, малость привыкший к лошадям десятка, на незнакомых косился недружелюбно. Если бы не хозяин, уже бы и подрался-покусался с кем-нибудь. А так лишь похрапывает недовольно, да уши прижимаются. Чувствуя себя малость не в своей тарелке под оценивающими взглядами старых казаков, Валуй придержал коня рядом с Рынгачом.

Муратко, собираясь с мыслями, нахмурился. Конь его, позвякивая уздечкой, перебирал передними ногами. Есаул натянул повод.

– Казаки, – он не напрягал голос, но в гулкой утренней тишине его слышали и на краях, не хуже, чем в середине. – Вот вам новый атаман, – он указал рукой на пытающегося не смущаться Валуя. – Не смотрите, что молодой, он парень бедовый. Вам понравится.

– А ежели не понравится? – выкрикнул из строя пожилой казак с короткой обожженной бородой.

Все оглянулись: кто таков? Муратко тоже повернул голову на голос:

– Ты, Лапотный, не меньжуйся. Атаманы у нас с головами, кого попало не поставят. Ну а если уж, и верно, чего сразу не получится, так а вы на что? Тольки саблями махать? На это кажный способен. А вот атаманить – тут талан нужон. Подмогнете, по первости, а там он вытянет, – он оглянулся на Валуя. – Вытянешь?

Лукин набрал воздуха:

– С Божьей помощью и вашей, братья-казаки. Тем более ход рыть – много ума не надоть.

– Это точно, – уже прознавшие про приказ Татаринова, казаки зашевелились, догадавшись, что представление атамана закончилось.

– Ну что, атаман? Первое приказание како будет? – Ратко Иванеев расплылся в широкой улыбке Валуй, еще волнуясь, отправил всех казаков, пока не прибыл взрывник, на Дон привести себя в порядок. После сражения с татарами станичники выглядели не самым лучшим образом. Казакам, судя по смешкам и веселым голосам, приказание пришлось по душе.

Рынгач, коротко попрощавшись с казаками, отправился назад к своей поредевшей полусотне. Оставив на месте становища дежурного, Валуй тоже повернул коня к реке. Надо было отмочить присохшую, пропитанную кровью повязку и заново начисто перевязаться.

Пока добирались, выглянуло радостное апрельское солнышко. Обсидев все окрестные деревья, щебетали птахи уже почти как в мае, задорно и без опаски, подчиняясь стихийному призыву к продолжению рода – тут уж не до скромности. Разгорался день 23 апреля 7145 лета, или 1637 года.

Казаки, отъехав на полверсты от крепости, остановились в укромной алеваде на берегу. Выставив постового, тут же поскидывали одежку. Повизгивая и охая, полезли в холодную воду, брызгая друг на друга. Бойцы дурачились и негромко смеялись, словно и не было вокруг войны и это не они только что сходились в кровавой сече с врагами. Молодость и сила быстро зализывают душевные тревоги.

Рана на плече почти не кровоточила, лишь немного выдала тонкой, густой струйкой, когда Валуй, слабо промочив повязку, грубо оторвал ее. Подозвав Дароню, попросил перевязать по новой. У Вруна это получалось лучше других, к тому же он охотно брался за врачевание, давно открыв в себе талант лекаря и шептуна. Валуй серьезно подумывал освободить Дароню от ратного дела, поручив ему раны и синяки казаков. Останавливало атамана лишь сопротивление Вруна. Уже ж предлагали, так отказался. Еще и возмущался потом: как же – все воюют, а он в тылу отсиживаться будет.

Вот и сейчас, вытащив из котомки какой-то мешочек, Дароня посыпал рану его содержимым – истолченной высушенной травой. Валуй, доверяя товарищу, даже не поинтересовался, какой именно. И только он затянул повязку, как из-за деревьев на коне выскочил казак, оставленный на прежнем становище, и вместе с ним усатый, но безбородый немолодой казак с сероватым лицом и остро блестевшими глазами. Валуй догадался: прибыл взрывник.