Темнело на глазах. Струги, с разгону взлетев на низкий берег и задрав носы, словно важничающие павлины, попали в водоворот накинувшихся казаков. Хотели разгрузить суда до темноты и потому спешили. На берегу, как стога в пору сенокоса, росли кучи из мешков, набитых зерном и мукой. Выстраивались целые этажи просмоленных бочек с военным припасом. В груды сваливались ядра самого разного калибра, сундуки с сеченым дробью, выстраивались рядком лафеты, отдельно стволы мортир[55]и тюфяков[56] – «Эх, царь-молодец, уважил казаков!»

Составлялись в пирамиды мушкеты и самопалы, тоже всякие. С особым вниманием, на ходу рассматривая, чуть ли не на зуб пробуя, таскали казаки узды, седла, попоны. Шум и радостные крики, смех и шутки разлетались от берега во все стороны под холодными гулкими небесами. Наблюдатель от турок, если бы такой отважился засесть где-нибудь неподалеку, решил бы, что у станичников не иначе праздник. И почти не ошибся бы. «Теперь-то уж двинет турку, – потирали казаки руки. – Только щепки полетят да головы басурманские. С таким-то запасом»!

Одновременно со стругами берегом до лагеря добрались рыскари из Валуек. Две сотни казаков-добровольцев под предводительством седоусого сотника Порфирия Лукаша. Иван Косой, взяв валуйских в оборот, куда-то увел, пропав на добрый час. А появился вновь один уже в сумерках.

Но, как ни спешили, все равно малость не успели. Вечерний полумрак по-весеннему неожиданно сменился наплывающей тьмою. Струги быстро теряли очертания, размывались в вечернем сумраке. Толпа казаков, сновавших вокруг судна, редела вместе с наплывающей чернотой. Это темные зипуны растворялись невидимые в ночи. Иван Каторжный, крепкий, с широкими плечами и крутой выпирающей грудью, выдающей недюжинную силу, наконец, повернулся к Михаилу Татаринову, внимательно разглядывающему десяток пушек, уложенных друг на друга:

– Завтрева доразгрузим. Чего ночью ноги бить?

Татаринов – с виду ничем не примечательный казак, обладатель среднего роста, средних плеч и обычных, совсем не крупных ладошек, – показалось, с неохотой оторвался от оружия:

– То верно, почти все выгрузили, трошки осталось, – он вытянул шею, и прибрежную тишину огласил зычный голос. – Шабаш, казаки. Отдыхать всем. Завтрева кончим. – Повернувшись к скинувшему с плеча увесистый мешок Муратке Рынгачу, коротко распорядился. – Дежурных поставь и отдыхать.

– Это зараз, – Муратко с трудом выпрямил натруженную спину.

Косой спешным шагом приблизился от стругов. Уже слыша последние слова, он вытянул палец в темноту:

– Айда со мной, казаки. Там шалаш. Ваня, атаманы хотели нонче тебя расспросить, но я сказал, что ты устал, завтрева расскажешь.

Каторжный расправил зипун под широким княжеским кушаком.

«Видать, на Руси уважили», – Косой кинул внимательный взгляд.

– Тоже верно. Уморился. Сейчас бы седло под голову, да чтоб до утра никто не трогал.

– Обеспечим. У меня заночуете оба. Места хватит. А поутру уже к себе.

– Ну, веди, – улыбнулся Татаринов. – А пришлых валуйских куда дел?

– Шесть тысяч разместили, а для двух сотен-то места-то не найдем? Поселили, как турского посла Кантакузина. Горсть вшей ему на загривок. Уже отдыхают. Смотрю на них – шибко уставшие, а виду не подают. Крепкие хлопцы.

– Так немудрено. Столько верст верхоконными!

– Добро. Ты уж их не обидь. Добровольцы все. Могли бы в своих Валуйках в ус не дуть, а они, вишь, в рыскари записались. А почти у всех семьи. Не побоялись. А их сотник Порфирий Лукаш – из старых казаков, рубака, не хуже меня. Мы с ним как-то от скуки схватились. Веришь, не одолел.

Татаринов уважительно качнул головой:

– Силен, видать, раз даже такой бугай, как ты, не справился. Такие нужны.

– Может, ты бы, Ваня, и осилил. Ты, хоть и в руках послабже, так умение имеешь и головой посильнее будешь.

Татаринов усмехнулся:

– То еще неизвестно. Да и чего нам промеж себя рубаться? Вон, скоро уж будет с кем крепость рук проверить. И головы.

– Да уж, – кивнул Каторжный. – Когда выступать решили?

– Тебя с припасом ждали. Теперь на днях пойдем. Завтрева посоветуемся и определимся. Тянуть смысла нет. Думаю, послезавтра же и двинем.

Иван Косой заскочил немного вперед. Ему все хотелось поговорить о валуйских казаках. Больно по нраву пришли.

– А атамана ихнего Лукаша я хотел к себе забрать, так не пошел, со своими остался.

Михаил Татаринов буркнул, не поднимая взгляда от невысокой темной травы, оглаживающей голенища сапог:

– А ты бы пошел?

– Да это понятно.

Выбрались на тропку. Зашагали – Косой впереди, Каторжный и Татаринов плечом к плечу позади. Мягкая травяная прослойка прогибалась под упругими подошвами чувяков. На густое, охваченное заревом заката небо выкатился тусклый месяц. Густой голос Каторжного звучал призрачно, словно тайну вековую рассказывал.

– Потому и долго так. Царь Михаил вроде помочь не прочь, но и с Турцией ссориться не желат. Понять его можно. Государство еще в себя после смуты не пришло. Армии крепкой нет, верности в войсках мало, народ бедной, того и гляди, бунтовать соберется. Ляхи все никак не смирятся, что такой куш потеряли. Ведь на троне московском уже сидели. Вот и бузят, то одних подговорят, то других, а то сами нагрянут. Граница, веришь, в двухстах верстах от Москвы ныне стоит. Дело разве?

– То не дело, – прогудел, оглянувшись, Косой

– Что государю делать? С юга татары на Русь лезут, будто медом им тут намазано. Народ бьют, в полон угоняют. Те деревни, что до засечной черты, совсем обезлюдели. Да и по черте ненамного спокойней, не хватает сил у казаков да черкас линию под надзор взять. Стрельцов тоже мало. А мужики, они мужики и есть. И себя то оборочь не в силах, не то что землю свою. А за всем этим безобразием Османия стоит. И ведь особо и не скрывается. Мол, вот ты где у меня, Русь-то, – Каторжный потряс, и в темноте заметно, огромным кулаком. – Только попробуй супротив вякни что, зараз крымских холопов пришлю, а то и сама наведаюсь. А под Османией ныне пол-Европы стонет. Короли ее, словно огня, боятся. Все с ней, проклятущей, мира ищут. Как тут против нее в открытую идти? Понимаю я царя, на его месте и любой так бы ответил.

– Ты еще раз повтори, как царь Михаил-то сказывал. Да слово в слово, – Татаринов тронул его за рукав.

Иван поднял глаза к небу, затянутому невидимыми тучами, припоминая:

– За слово в слово не ручаюсь, поскольку мне их воевода Иван Колтовский сказывал. Но вроде так: «Казакам же передай. Ежели они Азов у турок отобьют – великое дело для православного люда сделают. Чем смогу – помогу. Но не в открытую. Лоб в лоб с Османией биться у Руси сил покамест маловато. Задавят полчищами. Одних татар крымских у них сколько! А еще ногайцы, черкесы!.. А не дай Бог, армию султан на нас поведет, капец Руси надолго придет, если не навсегда. Так что вы там сами изловчитесь. Султану, когда он на вас жаловаться начнет, я так и отвечу, мол, не ведаю ничего. А казаки – люди вольные, они меня не слухают. Может, даже постращаю вас для порядку. Вы на то не смотрите. Делайте свое дело, и все. Как завсегда и делали. На том вам мое царское благословенье».

Некоторое время шагали молча. Еще раз переваривали услышанное. «Значит, поможет, чем сможет, – Иван Татаринов незаметно для себя шумно вздыхал. – Что ж. И за то спасибо. Припасу-то хорошо Михайло прислал. Помощь большая. А то, что в открытую никак, так это понять можно. У них, у государей, жизнь – ох, нелегкая. Вертеться приходится, не хуже того ужа на сковородке. Главное ведь для него что? Русь сохранить. А там окрепнет, уже турку хвост прижмет. И Крым наш будет. Обязательно будет. И проливы. А про Азов и не говорю. То казачья земля испокон веков. Кому, как не нам, ее возвращать?»

Незаметно приблизились к атаманскому шалашу, и последние слова Михаил произносил, уже стоя напротив его темного входа.

– Добро пожалуйте, атаманы, – Иван Косой вытянул руку, пропуская товарищей. – Отдохнем, а завтрева с новыми силами, там уж, как говорится…

– Это верно, – Каторжный скинул через голову перевязь сабли. – День тяжелый выдался.

– А других теперича и не будет, – Татаринов шагнул за ним. – Так что привыкайте.

– А будто оно когда-то по-другому было, – Иван Косой нырнул в темень шалаша последним.

Еще некоторое время внутри вяло переговаривались, пока устраивались на соломе. Но вскоре стихли.

Атаман Иван Косой встретил Валуя, только что назначенного десятским, у входа в шалаш, где провожал какого-то здорового казака в дорогом лазоревом зипуне, перепоясанном «княжеским» кушаком, из-за которого выглядывали два пистолета. Распрощавшись с товарищем, атаман кивнул Лукину, приглашая зайти в шатер, и сам шагнул следом.

– Вон, видел, – кивнул он вслед ушедшему казаку. – Дела лихие закручиваются. Иван Каторжный то был, атаман, что припасы от царя доставил давеча. На днях вместе на крепость пойдем. Басурмане, разведка доносит, засуетились, к обороне активно готовятся – прознали-таки про наши приготовления.

– А откуда узнали? Мы же тут тайно. И лазутчика споймали.

Атаман указал рукой на копну соломы в углу и тоже уселся, уложив ноги татарским калачом:

– Если бы этот один был… Соображаю, еще посланцы бегали. Да и татары могли выглядеть.

– А что с тем лазутчиком, что мы анадысь[57] привели, сознался?

Косой покивал:

– Куда он денется? Все поведал. И даже больше. Точно, Кантакузин – посол турецкий его заслал. Мы уже в Черкасск сообщили, чтобы Фому под замок посадили, а то шибко шустрый.

– А с лазутчиком что?

– А что с ним может быть? Карачун[58] его схватил. Туда ему и дорога. Да что ты о пустяках беспокоишься? Знаешь, на какое дело важное идем?

– Знаю.

– А ты ишшо послухай. Азов раньше-то казачьим был, еще при наших прадедах. Это потом его турки взяли. И вот с тех пор не стало житья в донских городках. Скоко зла они, да татары, да ногаи нам принесли – никакими мерами не измерить. Да ты и сам на своей шкуре испытал. Объяснять не нужно, что они с пленными делают. А последнее время и путь на море казакам закрыли. А что такое казак без моря? Это только половина казака. А как жить половине?

– Никак.

– Вот то-то. А ты говоришь: «Знаю».

Атаман вгляделся исподлобья в сидевшего с задумчивым видом Валуя и вдруг спросил:

– Знаешь, почему я тебя вызвал?

– Нет, – признался Лукин.

Атаман почесал шею ладошкой:

– Тут такое дело, – он покряхтел. – Пешку-татарчонка, знаю, в свой десяток определил?

– Ну?

– Как он тебе?

– Да нормальный хлопец. Толковый. Это он первым лазутчика заметил.

– Да? – атаман задумчиво качнулся. – Ну, это дело не меняет. Надо бы на первых порах присмотреть за ним. Валуй удивленно вскинул брови:

– А зачем? Наш он. Ручаюсь. Его отец на каторгу продал. Пешка теперь на него и всех турок, что в плену над нами измывались, до смерти обижен.

– Ты погоди ручаться. Где соколы летают, туда ворон не пускают. Наш он или не наш, только в бою станет ясно. Вот поэтому и говорю – присмотри. Окажется, зря беспокоились, хорошо, а не окажется – так готовы будем. Предательства никак нельзя допустить. Думаю, ты все верно понимаешь, – атаман начал подниматься, показывая, что разговор окончен. – Договорились? Валуй тоже поднялся:

– Не нравится мне это.

– Думаешь, мне нравится? Но сейчас речь не о том, что кому нравится, а о судьбе дела. Так что тут лучше, как понимаешь, перебздеть. А татарам, даже окрестям, мы, если честно, завсегда не доверяем. И, знаешь, бывали случаи – предавали они в последний момент. И запомни, казак только на казака может положиться. Все остальные – так, попутчики временные.