На Азов вышли рано утром следующего дня. Последние дни тренировки стали еще более жесткими, атаманы гоняли парней до седьмого пота, и они уже не чаяли, когда же наконец отправятся на крепость.

Тысяча Косого, в нее входила и сотня Рынгача, выстроилась на широком донском берегу. Играло весеннее солнышко, спины пригревались через кафтаны, зипуны и чекмени[59]. Казаки из городков разоделись, как на праздник. Один явился в лазоревом атласном кафтане с серебряными нашивками и жемчужным ожерельем. Другой – в камчатном или бархатном полукафтане без рукавов и в темно-гвоздичном зипуне, опушенном голубою каймой, третий – в камчатном или бархатном кафтане с золотыми турецкими пуговками и серебряными застежками… У некоторых шелковые турецкие кушаки и за ними булатные ножи с черенками рыбьего зуба в черных ножнах, оправленных серебром. Красные или желтые сафьяновые сапоги и кунья шапка с бархатным верхом. Многие оделись в богатые турецкие, черкесские, калмыцкие платья, украшались оружием, оправленным с азиатской роскошью серебром и золотом под чернь[60]. На фоне таких красавцев Валуйская десятка, кроме, пожалуй, Михася Колочко, выглядела скромными подмастерьями. Космята, недовольно передернув плечами, буркнул под нос:

– Ниче, мы из Азова ишшо не такими придем.

– Да буде тебе, – Валуй качнулся в седле.

Беспокоящиеся из-за обилия людей и животных лошади перетаптывались, норовя дернуть чуткими губами былки первой, самой сочной травы. Казаки им не мешали. Добираться до крепости придется своим ходом, а тут сила требуется и людям, и лошадям. Но сперва нужно переправиться на левый берег. Донцы терпеливо дожидались своей очереди, пока в струги грузились запорожцы. Они пойдут впереди.

После назначения десятским Валуй сам набрал десяток, просто присоединив к своей уже сформировавшейся пятерке еще столько же бойцов. Почти все ребята молодые, знакомые по тренировкам в полусотне. Михась Колочко, самый старший в десятке, сам попросился к нему. Как объяснил – негоже ляльке без няньки.

Валуй, чувствуя легкий мандраж, часто оттирал потеющие ладошки о шкуру каурого жеребца. Тот стоял спокойно, словно только его не касалась суета последних сборов. Конь вообще оказался на редкость уравновешенным. Пару раз ему доставалось копытом в грудь от более молодого и задиристого пегого, но каурый и обиды сносил спокойно, лишь отходил немного в сторонку. При этом команды хозяина знал туго и, сразу признав сильную руку Валуя, слушался беспрекословно.

Борзята, похоже, тоже ощущал нечто волнительное. Во всяком случае, этим утром он необычно много молчал, лишь изредка вставляя незначащие замечания в непривычно тихие разговоры бойцов. Его пегий чуть поигрывал сильными ногами, успевая поглядывать на соседских кобыл. Но не приставал – уже научен.

Валуй незаметно оглядел десяток. Большинство парней откровенно волновались. Некоторые пытались скрыть волнение за излишней бравадой. Это Космята Степанков. Он что-то разговорился. Видать, на него новое ощущение действовало немного иначе, чем на остальных. За последние недели с лица парня полностью сошла короста, и на ее месте теперь утверждалась тонкая красноватая кожа. «А шрамы, похоже, останутся», – почему-то подумал Валуй.

Не улыбался татарчонок. Насупившись, как воробей, он, казалось, что-то обдумывает. Ясно, что – то же, что и все. Лукин пытался для себя уяснить, способен Пешка на предательство или нет. И чем больше наблюдал, тем сильнее убеждался – нет, не способен. Да и в плену татарчонок держался достойно. Не подличал, не подставлял. А когда отлупили его за поздние разговоры в шалаше – случилось как-то раз еще по первости, – не пытался свалить на других, принимал, как должное. В плену все себя показали, там второе дно, трусость не утаишь. Валуй глубоко вздохнул, пытаясь унять внутреннюю дрожь. Не вышло.

Кто спокоен, так это Дароня Врун. Или сосредоточен. Вроде и слушает, как Космята что-то веселое рассказывает, губы вздрагивают в улыбке, а глаза не улыбаются. Устроился в седле расслабленно, будто на прогулку собрался. Кистень перекинут поперек седла. За последние дни Врун ловко с ним навострился, почти как кровь заговаривать. Да, крепок Дароня. Сам Валуй в себе такой твердости не ощущал. Остальные тоже, кто как. «Эх, ладно. Говорят, в первом же бою волнение пропадет напрочь. Если жив останешься», – десятский, вздохнув, быстро перекрестился двуперстием. И незаметно оглянулся – никто не заметил? Это всего лишь минутная слабость. Негоже неуверенность в победе показывать. Атаман должен быть сильным, даже если под тобой всего десяток. Нет, казакам не до него. Со своими бы переживаниями справиться.

Парни откровенно разглядывали отличных от донцов молодцеватых запорожцев. Все черкасы обриты наголо, только на затылке у каждого спрятанный под шапкой длинный оселец. Только кончик локона, закинутый за левое ухо, виден. Усы, лежащие у многих на вороте рубах, почти ничем не отличались от донских. Вон у того же старшины Фроськи Головатого каждый ус заворачивался в кольцо на ключице.

– Глянь-ка, у того, что на сивой кобыле, кака сабля, – Борзята восхищенно прищелкнул языком. – Ручка-то изумрудная.

– А рядом с ним, смотри, казачина какой здоровый, – восхищался Космята. – У него самопал, поди, пуда два весит. Как он его тащит?

– Нормальный самопал, – не согласился с ним Михась. – У нас такие тоже есть. И казаков здоровых полно. Один атаман Каторжный чего стоит. Или Осип Петров. Повыше этого и в плечах поразмашистей будет. Слыхали, про Осипа сказывали, будто он ударом весла кобылу под татарином насмерть убил?

– Ого! – прозвучало дружное восхищение, и казаки одновременно придержали дернувшихся под ними лошадей.

Валуй пару раз изучающее косился на Пешку, но, сколько ни всматривался, ничего подозрительного не заметил. Как обычно, веселый, с легкой хитрецой открытый хлопец.

«Нет, – решил для себя десятский, – не может Пешка изменить, или я совсем дурак».

Вдруг их кто-то окликнул:

– Валуй, Борзята! Казаки! – от крайней сотни запорожцев, готовящихся к погрузке, отделился молодой худощавый, чем-то знакомый казак. Каурая лошадь его с места взяла резвой рысью.

Все разом замолчали, присматриваясь.

– Шо, не узнаете? – он остановился напротив, широко улыбаясь.

– Серафим! Иващенко! – Дароня, тронув коня, выехал вперед. – Какой ты… и не узнаешь.

В следующий момент казаки обступили старого товарища. Серафима, и правда, трудно было узнать. Подстриженный на манер запорожцев, с выбритым подбородком, отъевшийся до стройности, он мало напоминал себя трехнедельной давности.

– Рассказывай, – теребили его казаки. – Как устроился, земляков нашел?

Серафим, посмеиваясь, тоже хлопал друзей по плечам, оглядываясь и придерживая шарахающуюся от непривычного шума лошадь.

– Хорошо приняли, и знакомцев нашел. Сразу назначили в десяток, на довольствие поставили. Все хорошо. Правда, гоняли нас, молодых, как коз Сидоровых.

– Так и нас гоняли… Не меньше, поди. Вас куда ставить будут?

– Так-то только атаманам известно. Нам разве ж раньше времени скажут. Отсиживаться в тылу запорожцы точно не будут. Во какой мне пистоль земляки выделили, – он извлек из-за пояса старенькое капсульное оружие.

Донцы закачали головами, потянулись потрогать – им таких не выдавали.

От стана запорожцев послышался громкий крик:

– Серафимка, подь сюды, наш черед.

Запорожец сразу посерьезнел лицом:

– Ну, бувайте, хлопцы. Ежели чего, не поминайте лихом.

– И ты тоже не плошай, – Борзята за всех хлопнул его ладошкой по плечу.

Серафим развернул лошадь, и широкая спина, обтянутая потертым зипуном, закачалась в такт неспешной рыси.

Наконец, настала очередь грузиться в струги и сотни Рынгача. Казаки, выстроившись нос в затылок, направили коней к сходням. Копыта застучали по деревянному настилу. Откинувшись, всадники отпускали поводья, и умные животные сами осторожно переставляли ноги через борта.

Набрав два десятка верхоконных, судно отчалило. За ним тут же оттолкнулся вагой от берега рулевой следующего. Несколько минут – и три десятка казачьих стругов выстроились в цепочку, словно протянув мостик с одного берега на другой.

Плыли недолго, помогал попутный ветерок, поднявшийся, словно по молитве казаков. Лошади на удивление стояли смирно. Похоже, понимали, что на покачивающемся дне струга лучше лишний раз не двигаться. Выгрузившись на подготовленный настил, казаки быстро построились походным гуртом. Где-то в голове прозвучала команда Михайлы Татаринова на выход, продублированная тысяцкими и сотниками, и войско с ходу двинулось вниз берегом Дона. Шагали по четыре в ряд, и более чем шеститысячная колонна вытянулась на добрых три версты.

Старый шлях местами зарос камышом выше верхоконных, и там по краям виделись следы свежепорубанного камыша. Кое-где полевка прерывалась глубокими размытыми рытвинами, тщательно заложенными жердями и даже бревнами. Видно было, что кто-то изрядно поработал, чтобы неухоженная дорога стала проезжей на всем протяжении. Космята, лихо восседающий по левую руку от Валуя, кивнул в сторону очередной заваленной сухостоем промоины:

– Оказывается, эти недели казаки не только саблями махали да шпиенов ловили.

Валуй согласно наклонил голову:

– Да, атаманы свое дело знают.

– Интересно, а кашевары на этой дороге тоже уже где-нибудь стоят или нам на подножьем корму держаться? – Борзята оглянулся на растянувшееся до ближайшего поворота войско. – Как же этакую махину накормить? Одной каши, поди, десяток возов уйдет.

– Казак из пригоршни напьется, из ладони пообедает. – Михась Колочко даже головы не повернул.

– Из пригоршни это мы завсегда, – Борзята погладил пегого по шее. – А все ж таки от пуза пожрать молодому казаку – это не помешат.

– Ниче, авось не отощаем, – Дароня отмахнулся от налетевшего вместе с ветром комарья. – Атаманам мы крепкие и сильные нужны, а то как воевать будем? – Лошадь Дарони шагала широко, и ему приходилось то и дело окорачивать ее. – Ну, ты, подруга, не так шибко.

Космята, откинув чуб, весело блеснул глазом:

– Да с такой силищей мы и голодные турку одолеем, а ежели нас и накормить, то ему зараз хана придет. А, Михась, верно говорю?

– Не хвались, казак, травою, хвались сеном. Там народу – мешалкой не провернешь. Ишшо одолеть надоть. А это не зараз будет.

– Э-э… ладно, хорош нас с лихого настроя сбивать. – Борзята кивнул брату. – Споем, Валуйка?

Тот степенно, как полагается атаману в его понимании, повел плечом.

– А то, – и, прокашлявшись, вывел протяжно, – «Ай, да ты, калинушка… Ай, да малинушка…»

Казаки гуртом подхватили:

«Ой, да ты не стой, не стой… на горе крутой. Ой, да ты не стой, не стой… на горе крутой…»

Песня белесым лебедем полетела над нестройным войском, с каждой следующей строчкой захватывая его окраины. Поддержанная тысячами голосов, отразившись от тугой донской струи, достигла самого неба. В этот момент казакам казалось, что нет на всем свете такой силушки, какая могла бы поспорить с их, казачьей! Столько тыщ когда еще собиралось? Таким войском, если захотят, то и всю Туреччину порубят, под корень их поганое племя выведут. Супротив казачьего духа мощи, что боятся вороги, сами того не осознавая, не устоять им. Потому что с ними правда. А где правда, там и победа!

Тянулось и тянулось казачьей нагайкой вольное войско, казалось, без конца и без краю. Глухо, словно где-то глубоко под землей стонали колеса сотен телег, стучали копыта по пыльной земле. Бренчали удила, всхрапывали лошади, поскрипывали седла. А песня, заглушая все звуки, лилась и лилась над безбрежной степью. Над Великим Доном-батюшкой. Над всем поднебесным миром, в котором глупые паши и султаны думали, что вечно смогут безнаказанно бить казаков. И мучить православных на галерах и в казематах, в гаремах и ямах. И не найдется на них управы. А вот нашлась! И где бы они теперь ни спрятались, куда бы ни скрылись, везде достанет их справедливый направляемый божьей волей казачий клинок.

К вечеру войско остановилось на широкой поляне чуть в отдалении от донского берега. В лесочке уже дымились походные костры, рядом кашевары помешивали тяжелыми поварешками в десятиведерных котлах варево. Ободренные увиденным, оголодавшие казаки спешно расседлывали коней. Для них тоже уже готовы были бухты лежалого сена. Прежде чем кормиться самим, обхаживали четвероногих товарищей. Оттирали пучками травы и приготовленными заранее тряпицами потные бока, водили под уздцы по кругу – выгуливали. Дав остыть, поили в реке. И только потом у огромных котлов уже в сумерках вытянулись длиннющие очереди.

Наевшись, казаки разместились в шалашах, тоже загодя рядком выстроенных на опушке. Бойцы так устали, что над лагерем не слышалось песен. Наевшись, все, кроме караульных, попадали на солому, накиданную в шалашах.

Пока дорога давалась тихо. Что-то будет скоро?

К середине третьего дня на горизонте показались безжизненные Каланчинские башни – казаки Наума Васильева, про которого сказывали, что он с отборными рыскарями тайно уже находился в крепости, месяц как очистили их от янычар. А к вечеру, верстах в пяти по ходу, залитые лучами грозного Хорса, засеребрились зубчатые стены древнего Азова. Казаки с интересом разглядывали высокие, дубами укоренившиеся, башни по углам, неприступные на первый взгляд свеженасыпанные и поросшие густой травой земляные валы у подножия стен, за которыми скрывались глубокие, ощетинившиеся кольями, рвы. Донцы знали, что не так уж и неприступны эти стены – еще на памяти старших казаков отборная ватага удальцов уже поднималась в разбитый взрывом пролом. Правда, ворваться в крепость так и не смогла – янычаров оказалось много больше нападавших, и они отстояли крепость. Разорив предместья, казаки вернулись тогда в курени без победы. Но в тот раз не собиралась такая силища, что ныне. «Теперь обязательно получится», – утверждали опытные станичники.

Тысячи делились, расходились в стороны, словно стрелки, нарисованные на карте атамана Татаринова. Сотни и десятки знали свои места, и за какие-то часы крепость оказалось обложенной со всех сторон. И даже с моря на отдалении от крепости кружили хищными щуками около двух десятков казачьих стругов.

Иван Косой завернул тысячу на берег Дона. Встали на виду у крепости, в полуверсте.

Расседлавшись, пустили коней пастись под присмотром назначенных дежурных. Засуетился народ, застучали топоры – заготавливали колья и ветки для шалашей и дрова. Иван Косой передал по цепочке команду пошуметь – атаманы решили заранее попугать врагов, мол, пущай понервничают. Потому на самом видном месте под крайними деревьями встали станом запорожцы – «Нехай видят, к нам на подмогу с Днепра пришли». Да и остальные тысячи выбирали для станов места заметные, если не со стен крепости, то со шляха. Не забывая разместить вокруг секреты и посты.

Следующая команда Косого велела казакам палить костры да разводить их почаще – хотели ввести противника в заблуждение по численности войск. Пусть думает, что казаков здесь немерено.

Только начали рассаживаться вокруг огня, как прискакавший на взмыленном коне всадник сообщил о вызове к Татаринову атаманов. Иван Косой тут же запрыгнул в седло – он, словно зная о скором вызове, не расседлывал лошадь, – и умчался вместе с гонцом.

Борзята проводил взглядом удаляющуюся спину атамана, хитро прищурился. Валуй, заметив, как изменилось лицо брата, осуждающе покачал головой. Но смолчал. Ежели что надумал – ни за что не послушает. Борзята повернулся к татарчонку, ковыряющемуся в котомке:

– Пешка! – гаркнул он зычно. – Ты чего еще здесь? А ну, к Муратко бегом.

Татарчонок подскочил с точилом в руке так быстро, как будто сел на ежика. Повинуясь первому порыву, он даже сделал шаг в сторону атаманского костра. Но спохватился. Подозрительно всмотревшись в серьезную физиономию Борзяты, недоверчиво бросил:

– А зачем он мне звал?

Десяток Валуя, разместившийся около двух соседних костров, грохнул хохотом.

– Зачем-зачем, – Борзята смеялся вместе со всеми, не пытаясь выкручиваться – шутка-то получилась. – Соскучился.

Пешка махнул рукой в сторону близнеца:

– Эх, шутника тоже нашелся, – и уселся, обиженно отвернувшись.

Валуй, пытаясь сдержать смех, укоризненно взглянул на брата. Убрав улыбку, Борзята подсел к татарчонку:

– Ладно, ты не обижайся. Я же для всех стараюсь – настроение перед боем поднимаю.

Пешка поднял саблю на свет, примерился к ней точилом:

– Я и не обизаюся, что на дурака обизаться?

Десяток захохотал еще раз, но уже тише.

Космята лезвием ножика тщательно скоблил деревянные ножны, наводя глянец. Улыбнувшись на шутку, ни к кому не обращаясь, коротко бросил:

– Оружия надо с собой больше брать. В бою все пригодится.

Борзята резко, словно услышал важную новость, развернулся к другу:

– Откуда знаешь? – ехидная улыбка чуть скривила верхнюю губу.

Но Космята, не поднявший голову, понял вопрос серьезно:

– Так опытные казаки говорили. Спроси хоть кого.

– И спрошу, – младший Лукин сделал пару шагов в сторону, очутившись перед задумавшимся Михасем:

– А, Михась, верно Космята говорит?

Тот лениво потянулся:

– Брешет.

Десяток снова захохотал.

К кострам подбежал старшина Головатый. Найдя взглядом Валуя, одобрительно кивнул:

– Добре устроились. Знатные костры получились, – подкрутив ус, подмигнул. – А что настроение хорошее – то на пользу. Может, завтра в бой, так когда с весельем, оно сподручней.

– А что, завтра точно в бой? – Дароня, сидевший спиной к старшине, развернулся всем телом. – На крепость пойдем?

Головатый качнул густым чубом:

– То мне неведомо. Теперича как атаманы решат, так и буде. А нам, станишникам, чаво бошку забивать? Наше дело маленькое: видишь ворога – пали, да саблей махай. А не видишь, спать лягай. Так что давай, казаки, зараз закругляйтесь, и на боковую.

– Оттого казак гладок, что наелся – и на бок, – подхватил Михась Колочко.

– Точно так, – он повернулся уходить. – Добри наливания.

– Слава Богу, – ответили ему нестройные голоса.

Старшина подскочил к следующему костру. Станичники, послушав дельного совета старого вояки, начали готовиться ко сну.