Карьера Василия Васильевича отчетливо шла по нисходящей. Его постоянно засылали в какую-нибудь дыру, под видом острой производственной необходимости. Вместо партийных шишек он теперь преимущественно общался с персоналом типографий, простыми работягами. В какой-то момент дядя лишился служебной машины, но отнесся к этому внешне спокойно. Хотя уже отчетливо понимал, куда все идет. Досаду он частенько глушил спиртным, порой сослуживцы привозили его домой с работы пьяным.

Ленинградскую квартиру стали часто посещать новые дядины коллеги, в основном мастера и печатники. Рекой лились водка и спирт, гости хором горланили простонародные застольные и блатные песни – «Шумел камыш», «Златые горы» и «Мурку». Дядя просил Петю подыгрывать на баяне и не терпел возражений, что у того еще не сделаны уроки. Шумные застолья продолжались до глубокой ночи. Все это ужасно коробило тетю, но она старалась терпеть. Прежние знакомые Василия Васильевича из городского начальства в доме давно уже не появлялись.

Дядю Васю арестовали за неделю до Нового года. К счастью, статью инкриминировали не политическую, но все равно это было как удар в спину – не велось никаких предварительных допросов, разбирательств, не было даже намеков, что дядю в чем-то подозревают. Надежда Антоновна смогла выяснить у следователя только одно: якобы какая-то ревизия выявила крупные хищения во время реставрации новгородской типографии. Той самой, куда Василий Васильевич недавно вкладывал все силы и душу. Очевидно, дело было сфабриковано и таким образом просто проводили чистку обкомовского состава.

На Новый год приехала повидаться Анастасия. Привезла сушеных грибов, которые успела насобирать осенью. Надежда Антоновна спрашивала про обстановку в Тихвине, как поживает Лидия Васильевна и другие знакомые. Петина мама говорила обо всех как о чудесных отзывчивых людях, принявших участие в ее обустройстве на новом месте. Узнав, что дядя арестован, пришла в ужас:

– Это, наверное, все из-за Сергея! Вот и до брата добрались.

Надежда Антоновна помрачнела.

– Семейка ваша, конечно, неблагонадежная, но мой муж арестован по совершенно иному поводу. Ему приписывают какую-то растрату. Я думаю, все скоро выяснится.

– Да, Сережа тоже говорил, что выяснится… – Анастасия судорожно терла виски, как будто ее пронзила боль. Тетя строго взяла ее за руку.

– Прекратите нагнетать, Настя. Я все-таки на семнадцать лет старше вас и могу отличить черное от белого. Сейчас уже не те времена. И пойдемте лучше варить суп из ваших замечательных грибов.

В отсутствие кормильца Пете с тетей пришлось туго. Доходов не было ровно никаких, и вскоре стало просто нечего есть. Надежда Антоновна начала продавать книги, но этого было мало, да и спрос невелик. Позвонила старому дядиному приятелю, директору «Печатного двора». Именно в этой типографии Василий Васильевич еще до революции начинал свою карьеру полиграфиста в должности помощника печатника. Петра без проблем оформили на полставки подсобника. Он трудился в типографии с четырех до восьми, до самых летних каникул. С баяном на этот период пришлось повременить. Уставал страшно, таскал тяжелые литерные кассы, помогал грузить бумагу, убирал отходы производства.

Однако все равно не хватало даже на еду, продукты дорожали каждый день, а нужно было еще покупать тетрадки, платить за квартиру и посылать дяде передачи в «Кресты». Тетя решилась расстаться с коллекцией живописи. Сначала ушли не особо ценные холсты, причем покупатели явно облапошивали: картины зачастую продавались чуть ли не по цене рамы. Наконец дошло до Владимира Маковского, но тут Надежда Антоновна засомневалась, хотела проконсультироваться с каким-то специалистом. Она чувствовала, что эта картина, которая просто дорога ей как память о близком человеке, может стоить целое состояние. И тут вдруг появился дядя! Его освободили в середине мая сорок седьмого, столь же внезапно, как и арестовали.

После почти пяти месяцев в тюрьме Василий Васильевич выглядел ужасающе: коротко остриженный, совершенно седой. Но полностью реабилитированный, ему даже вернули партбилет: «Извините, у ревизоров ошибочка вышла». Справедливость восторжествовала, только теперь дядя был безработным.

Летом Петя уехал в Тихвин, планировал хотя бы месяц провести с мамой. В знакомом ему городке многое изменилось, дома на глазах поднимались из руин, и настроение у людей было бодрое. С продуктами в магазинах дело обстояло неважно, но почти у всех было какое-то подсобное хозяйство, так что никто не голодал.

Мать обустроилась на маленькой мансарде недалеко от сберкассы, где она трудилась контролером денежных переводов. Для человека с ее образованием и врожденной пунктуальностью работа была просто идеальной. Начальство относилось уважительно, соседи проявляли заботу – словом, все было хорошо. Анастасия за каких-то полгода оттаяла душой – насколько это вообще было возможно. Во всяком случае ее уже не преследовали сны о лагерных страданиях, и понемногу возвращалась гордая осанка, которая всегда выдавала в ней дворянскую кровь. Но она по-прежнему не спешила поделиться с сыном какими-либо подробностями своей каторги. Петя этого не понимал: разве тут есть какая-то тайна? Или он недостаточно близкий человек, с которым можно обсудить то, о чем не стоит говорить с другими?

И вообще отношения с матерью как-то не клеились. Петя уже, по правде говоря, забыл ее манеру поведения и никак не мог подстроиться. Десять лет, пришедшихся на самый важный период формирования личности – с семи до семнадцати, – мать и отца заменяли ему тетя и дядя, люди, сближение с которыми усиливалось общими горестями. И внутренне Петя считал их самыми родными на свете людьми. Да и Анастасия несколько терялась в общении с сыном: в ее лагерных думах он оставался семилетним мальчуганом, которым легко управлять, с которым все просто и ясно. А теперь перед ней был семнадцатилетний юноша, со своим неведомым характером, убеждениями, жизненным опытом. Конечно, кровь говорила в обоих, но истинной близости не получалось. И оба боялись признаться себе в этом, хотя делали вид, что безумно счастливы друг с другом. Между ними то и дело возникало какое-то напряжение, мать порой по привычке повышала голос, и тогда Петя замыкался в себе. Уходил куда-то гулять, но одному было скучно, а удочек он с собой не взял. Через две недели он уехал в Ленинград, сославшись на то, что нужно продолжать работу в типографии. Мать это сильно обидело, но она не подала виду.