Летом сорок пятого, когда Петя уже ждал возвращения матери домой, от нее пришло письмо с плохой новостью. Оказывается, недавно вышел приказ НКВД: под разными предлогами не отпускать политзаключенных за пределы лагерей еще год после окончания срока! Их уговаривали остаться в качестве вольнонаемных работников, сулили хорошую зарплату. Анастасия, как и другие, подписала договор – другого выхода все равно не было. Известие стало ударом для Пети, который уже давно считал дни до момента воссоединения с мамой.

Но для дяди это, похоже, не было неожиданностью. Более того, он сообщил племяннику, что даже когда мама вернется, она не сможет жить в Ленинграде еще неопределенное время: выходцам из ГУЛАГа разрешалось поселение исключительно вне крупных городов. И хотя он обещал приложить все силы, чтобы устроить невестку наилучшим образом и как можно ближе к городу, Петя не мог сдержать горьких слез.

В начале лета Василия Васильевича надолго откомандировали в Новгород, восстанавливать разрушенную типографию. Фактически сужение круга его обязанностей до курирования одного, хоть и крайне важного объекта, было явным понижением. Но приказ исходил с самого верха, так что обсуждать его оставалось разве что с тетей, а такой привычки дядя не имел. Предстояла очень тяжелая работа, из Германии прибывало репарационное печатное оборудование, нужно было в крайне сжатые сроки отреставрировать здание, установить и наладить незнакомую технику, подобрать и обучить персонал. Новгородская типография по плану должна была стать крупнейшей на всем Северо-Западе. Дядя Вася взялся за дело, засучив рукава.

Как всегда, позаботился он и о семье: снял для жены и племянника комнату в ближайшей к Новгороду деревеньке Эстьяны, что на реке Мете. По выходным приезжал отдохнуть и провести время с родными. Привозил дядю личный шофер на шикарной трофейной машине «Контр-адмирал». Этот водитель был из пленных немцев, Пете нравилось общаться с ним по-немецки. Василий Васильевич приглашал «фрица» за стол, но тот скромничал и отказывался. Однако, когда попросил Петя, присел и даже выпил рюмку водки под тетины аплодисменты. А потом повез Петю кататься и даже дал немного порулить на пустынной деревенской дороге.

Мета полюбилась Пете «с первого взгляда». Здесь была тьма непуганой рыбы, рощицы по берегам изобиловали грибами, а какие виды открывались на каждом шагу взору художника! Это лето Петя провел, взахлеб наслаждаясь всеми радостями жизни и частым общением с любимым дядей. А самое главное – не давило сознание того, что где-то падают бомбы, и неизвестность даже ближайшего будущего. Теперь с будущим все было ясно: оно, безусловно, будет светлым, надо только прилежно учиться и упорно трудиться. Та же дача в Эстьянах была арендована и на следующее лето.

Реновация типографии продлилась год и была блестяще завершена к концу августа сорок шестого – даже с опережением плана. В течение всего года работы в Новгороде дядя при малейшей возможности срывался проведать семью. Летом это было сделать проще, чем во время Петиного учебного года. Но хотя бы раз в месяц он старался увидеться с женой и племянником, привезти денег и какие-то гостинцы.

После окончания Петей седьмого класса дядя без колебаний записал его в восьмой. За год до войны вышел указ о платном среднем и высшем образовании, бесплатной осталась только начальная школа – с первого по седьмой класс. Плата составляла сто пятьдесят рублей в год, и дяде, разумеется, даже в голову не могло прийти, что в образовании племянника возможны еще какие-то варианты. А ведь огромное количество молодежи именно после того, как среднее и высшее образование стали платными, подалось на производство. Массовая пропаганда превозносила труд рабочего как самый почетный, но на самом деле стране просто катастрофически не хватало крепких рук для грубой работы. Поэтому всячески стимулировался выбор молодежи в пользу недополучения очного образования, а введение платы за учебу стало дополнительным рычагом. Далеко не для каждого даже полторы сотни были пустяком, что уж говорить про четыреста рублей за год обучения в вузе!

А тем временем в Ленинграде против Василия Васильевича плелись интриги. В высшем партийном руководстве произошла некоторая ротация, и новые люди принялись продвигать на все стратегические посты своих ставленников. Дядю Васю было не так-то просто подсидеть, но тучи над ним постепенно сгущались.

Наступил сентябрь сорок шестого. В восьмом классе Петя учился очень старательно: не хотел, чтобы дядя считал, что он выбрасывает деньги на ветер. Параллельно продолжал обучение игре на баяне, преподаватель хвалил. В школе высоко ценилась физическая сила. В Петином классе было несколько авторитетных парней, которые обычно разрешали споры. Вася Михайлов виртуозно и бесстрашно дрался, не боялся идти и против ножа. Невысокий, худощавый Витя Баранов поражал своей силой, в шестнадцать лет, на удивление, легко жонглировал двухпудовой гирей – это в голодное-то время! Витя Смирнов с ранних лет серьезно занимался боксом и уже имел титул районного чемпиона в своей категории. Легкоатлет Олег Богданов постоянно выезжал на спортивные соревнования и потом показывал грамоты. Пете хотелось брать пример с этих ребят. Но были в классе и гнусные типы, которые жили какой-то тайной жизнью, связанной с преступными группировками. Одного из таких забрала милиция прямо с урока, и больше его никто не видел.

В городе вообще было неспокойно. Милиция не справлялась с послевоенным разгулом преступности по всей стране. Ситуацию усугубила массовая амнистия по случаю Победы. Происходило много квартирных краж, вооруженных грабежей, убийств. Множились бандитские группировки, часто случались уличные разборки с тяжелыми последствиями. Огнестрельное оружие раздобыть было крайне просто. А нож в кармане носили девять из десяти. Совсем мелкая шпана ходила с бритвенными лезвиями, которые было просто «сбросить» при облаве. Гопники могли тормознуть жертву в самом людном месте и отнять все, угрожая «порезать вывеску».

Однажды, придя из школы, Петя увидел, что тетя сидит за столом с какой-то незнакомой, совершенно седой, худощавой и сгорбленной женщиной. Та повернулась и негромким грудным голосом проговорила:

– Петенька, ты меня помнишь? Я твоя мама…

Этот голос все перевернул в Пете. Мама! Но как же она изменилась!.. Петя впал в странное состояние, которого прежде не случалось: ноги задрожали, кровь ударила в лицо. Он хотел что-то сказать, но будто онемел. Сердце неистово толкало броситься к матери, но тело словно парализовало. И только слезы брызнули из глаз.

Мать порывисто вскочила, обняла неожиданно сильными руками, прижала Петину голову к груди. И вдруг зашлась нервным смехом, похожим на рыдания. И тут Петю отпустило, он зарыдал уже в голос, никого не стесняясь.

Удивительно, но мать почти ничего не рассказывала о девяти годах, проведенных на магаданской каторге. На вопросы сына отвечала расплывчато, будто боялась сболтнуть лишнее. И скорее всего, именно так и было. Она отчетливо чувствовала себя пораженной в правах зэчкой, которой надо быть крайне осторожной, чтобы не вернуться вновь на ту грань жизни и смерти, откуда она вернулась только чудом. Но когда тетя и Петя рассказывали о своей жизни в блокадном городе, о чудовищных морозах и голоде, о людях, падающих на улице замертво, не удержалась и вставила:

– Боже мой, как все знакомо…

И добавила тихо:

– Только мы-то были среди своих…

Ленинградские блокадники вели яростную борьбу за выживание, но причиной всему был внешний враг – понятный и ненавистный всем и каждому, с четкими целями. А кто и с какой целью послал сотни тысяч своих же граждан на смерть, не менее мучительную, чем смерть от голода? Чем они провинились перед своим народом и его правителями? Многие в ГУЛАГе погибали не только от тяжелой работы, холода, побоев и болезней. Не все смогли перенести запредельное унижение, отторжение от «нормальных» людей, переход в касту неприкасаемых. И не сломались только единицы, в числе которых была Петина мать. Но бремя неправедного наказания оставило свою жгучую печать на всех без исключения.

Права на ленинградскую прописку у Анастасии теперь не стало. Ей было отпущено трое суток, чтобы выбрать место постоянного проживания за пределами стокилометровой зоны от крупных городов, получить соответствующее предписание в милиции и отбыть. Выходцам из ГУЛАГа разрешалось раз в три месяца посещать родственников в запретных населенных пунктах на срок до сорока восьми часов – с обязательной регистрацией в местном отделении милиции по часам и минутам. Нарушение режима грозило возвращением в лагерь.

Три дня пролетели мгновенно. В первый день сидели за столом, поминали Галю, бабушку и дядю Колю. Анастасия и тут не плакала, только надолго замолкала, закрыв глаза руками. Петя слышал, как она прошептала: «Все слезки я в лагере выплакала…»

На другой день ездили на Римского-Корсакова – хотелось посмотреть на родное гнездо и, может быть, найти кого-то, кто расскажет, как ушли близкие. Но в квартире жили совершенно незнакомые люди, и даже от обстановки мало что осталось. Анастасия не унизилась до того, чтобы попросить взглянуть, нет ли в квартире каких-то ее личных вещей. Стены старого дома произвели и на Петю, и на его мать странное впечатление: с одной стороны, ностальгически напоминали о безмятежных счастливых временах, с другой – ощущались уже как нечто чужое, навечно отрезанное и канувшее в иной мир.

Дядя Вася позвонил в Тихвин Лидии Васильевне и договорился, что та присмотрит для невестки какую-нибудь комнату. С Тихвином было удобное сообщение, и все-таки это был не поселок, а небольшой город. А главное, у Василия Васильевича там были обширные связи. После еще пары звонков решился и вопрос с работой для Анастасии: ей дали место контролера в городской сберкассе.

А на третий день пришла пора расставаться с сыном – самым родным человеком, теперь уже единственным из оставшихся в живых. Это еженощные думы о нем помогли выжить в лагерном аду, терпеть все, сжимая зубы, – только для того, чтобы вновь увидеть его. Петя проводил маму на Витебский вокзал, из вещей у нее был только тот же маленький чемоданчик из коричневой фанеры с ржавыми замками, с которым она вернулась с зоны.