Квартира произвела впечатление нежилой, комнаты соседей пустовали, и никаких сведений о них не было. Тетя ужаснулась разрухе: она уже позабыла, сколько паркета, мебели и книг было отправлено в печку. Дядя часто оставался ночевать на работе, а дома ему было не до уборки. Единственное, что он сделал, – вставил все выбитые стекла. Но вечером, когда включали в комнатах лампы, окна все равно плотно зашторивали или завешивали чем-то: режим строгой светомаскировки не отменяли до конца войны. Пете повсюду чудился запах сырой хлебной горбушки и студня из столярного клея – или эти блокадные ароматы остались с ним до конца жизни?
В городе произошло много изменений к лучшему: давно уже не звучали сирены воздушной тревоги, не рвались снаряды. Ходили трамваи, в квартирах работало водоснабжение и электричество, телефон тоже функционировал. Появилось много гужевого транспорта, лошади повсюду тянули повозки с углем, торфяным брикетом, керосином и стройматериалами. Открылись некоторые магазины, например хозтоварные, работали кинотеатры, газетные ларьки и бани. А голос, зачитывающий сводки Информбюро из «радиотарелки», был уже не сурово-трагическим, а полным оптимизма.
Печи теперь топили угольным брикетом, который можно было без труда купить в керосиновой лавке вместе с тем же керосином. Да и продукты по карточкам продавали хоть и в крайне скудном ассортименте, но без сумасшедших очередей. На улицах было полно народу, и повсюду на глаза попадались инвалиды: безногие, безрукие, с костылями, часто пьяненькие и крикливые. Милиция на них не реагировала. У магазинов, кинотеатров, в скверах кучковалась шпана, особенно вечерами, когда город погружался в непроглядную тьму светомаскировки.
И хотя в городе было очень мало машин, а люди по-прежнему мечтали о сытной еде без ограничений и не могли себе позволить достойную одежду – как это все было не похоже на тот Ленинград, который беженцы покидали два с половиной года назад! И на тот, каким он помнился по благостным довоенным годам.
С присущей ей энергией Надежда Антоновна восстанавливала свое любимое гнездо, отдраивала мебель от пыли и копоти, строила планы по реставрации паркета. Петя не уследил, как исчезли все собранные им осколки немецких бомб и снарядов, а с ними и колесо от фашистского бомбардировщика. Он даже обиделся на тетю, но та наотрез отказывалась рассказать, куда выбросила гордость коллекции.
Мыслями Петя еще был в Мошенском. Он обошел дома ребят, с которыми общался до эвакуации, но никого не застал. Улицы по-прежнему были обезображены последствиями бомбежек, школу-госпиталь так и не восстановили. Повсюду виднелись руины – кажется, их стало еще больше, чем до отъезда. И только дом Эрлиха стоял, как заговоренный, без единого повреждения, лишь некоторые квартиры выделялись зияющими провалами окон – туда еще никто не вернулся. А может быть, уже и не вернется.
Школа, в которую записали Петю, работала, но вернувшимся из эвакуации полагалось пройти месячный карантин. Так что в шестой класс предстояло пойти лишь после ноябрьских праздников. Между тем в городе восстанавливали работу разнообразные творческие студии и кружки художественной самодеятельности, где карантина почему-то не было. Петя еще в эвакуации задумывался о получении художественного образования. К этому активно склоняли и родственники, видя у Пети явный талант. Никто, однако, не объяснил, какой это тяжелый путь и насколько сложно художнику зарабатывать на жизнь. Недаром в послевоенные годы в художественные учебные заведения был минимальный конкурс: все стремились получить «практическую» специальность – инженера, врача, строителя. К этому усердно призывала и пропаганда, а живописцы были не в почете.
При Академии художеств на Васильевском существовали бесплатные вечерние классы для всех желающих, нужно было только пройти конкурсный отбор. Дядя отнес в приемную комиссию большую папку Петиных рисунков, и племянника безоговорочно зачислили на курс. Занятия проводились четыре раза в неделю, небольшие группы формировались по возрасту и уровню способностей. Петя быстро освоился и увлеченно выполнял все задания, не пропуская ни одного занятия. Руководителем в его группе был двадцатипятилетний дипломник Академии Андрей Мыльников – впоследствии народный художник СССР, всесоюзный авторитет. Наибольшую славу Мыльникову принес портрет Ленина, который считается «каноническим» и наиболее тиражируемым во всем мире, а также оформление станций Ленинградского метро.
К сожалению, обучение на курсах велось довольно формально. На дом задавали композиции по мотивам известных произведений, например басен Крылова. Мыльников бегло просматривал и ставил оценки. У Пети были в основном четверки, но сам он был не доволен своими работами, а публичный разбор не практиковался. Персонально с Петей преподаватель пообщался лишь однажды: показал профессиональный прием построения композиции, который Петя запомнил на всю жизнь.
Кроме того, в большом помещении вообще не было отопления, учащиеся рисовали в пальто и шапках. На электричестве тоже, видимо, экономили: подчас деталей поставленного натюрморта было не рассмотреть. Преподаватель стал подолгу отсутствовать, иногда его не было видно неделями. Вместо него в студии находилась молоденькая студентка, от которой толку было мало, да и с поддержанием дисциплины она не справлялась. Парни-учащиеся хулиганили: жгли пороховые шнуры, брызгались водой.
Наконец наступила пора пойти в школу. Разумеется, Петя сильно отстал в учебе по всем предметам. К тому же в Ленинграде требования были куда выше, чем в деревне, а школы теперь были разделены на женские и мужские. В шестом классе набралось больше тридцати человек. Пете шел пятнадцатый год, но многим из одноклассников уже минуло шестнадцать, а кое-кому и больше: не всем удалось поучиться где-нибудь в блокадное время. Однако Петя, который в Мошенском был отличником, сразу скатился в категорию неуспевающих по всем предметам, кроме немецкого.
Особенно тяжело было с химией, новым предметом. Пропустив два с лишним первых месяца обучения, Петя никак не мог понять, о чем вообще говорится на уроках. В результате в табеле за вторую четверть в конце декабря красовались три двойки: по химии, математике и истории. Учителя заговорили о переводе из шестого класса в пятый. Тетю вызвали на беседу к директору, но она упросила дать племяннику испытательный срок, хотя бы до весны.
Выручила бывшая соседка. После возвращения из эвакуации директора Русского музея поселили в корпусе Бенуа – прямо по месту службы. А его супруга работала преподавателем химии в университете. Надежда Антоновна поддерживала с семьей отношения и упросила Лебедеву подтянуть племянника. С января Петя раз в неделю ходил в музейный корпус на Инженерной улице и постигал загадочную суть химических формул. В результате довольно быстро подтянулся до четверки. С другими предметами дела обстояли по-прежнему плачевно, но в третьей четверти все-таки обошлось без двоек в табеле, и стать второгодником уже не грозило.
А тут еще дядя устроил сюрприз: притащил неизвестно откуда Петину заветную мечту – баян! Вручил племяннику со словами: «Пойдешь учиться во Дворец пионеров, я тебя уже записал».
Знакомое Пете заведение на Невском было изрядно повреждено немецкими снарядами. Его реставрировали пленные немцы, а рядом в уже отремонтированных помещениях проводились занятия. Во время перекуров немцы сидели на корточках и играли на губных гармошках. Ни Петя, ни другие ребята не испытывали к ним вражды, даже иногда перекидывались парой слов. Баяны в конце войны стали очень популярны. Петя учился с удовольствием и делал большие успехи. Преподаватели обучали классике, а ученики переписывали друг у друга ноты мелодий из зарубежных кинофильмов.
Надежде Антоновне в очередной раз повезло с соседями. Вместо Васильева въехал пожилой профессор с женой и взрослой дочерью, а в другую свободную комнату подселили сотрудницу «Ленфильма». В апреле сорок пятого вернулся из эвакуации Герман, для Пети было огромной радостью вновь увидеть старого товарища. Но на общение совсем не было времени. После школы он мотался с нотами и красками по городу: дважды в неделю на Васильевский в Академию, где занятия проходили с трех до пяти, а еще два дня – в Дом пионеров на баян, к шести вечера. Хорошо, что иногда удавалось проехать на трамвае – конечно, зайцем или вообще на «колбасе». Дома разучивал на баяне пьесы по программе, в перерывах рисовал домашние задания для Академии, до поздней ночи корпел над уроками. И еще умудрялся помогать тете: приносил из лавки угольный брикет и керосин, отоваривал карточки. Дядя Вася пропадал на службе больше прежнего: иной раз появлялся дома лишь за полночь, смертельно уставший. Так что помощник по хозяйству из него был никакой.
Через какое-то время Петя осознал: дальше так разрываться невыносимо, надо чем-то пожертвовать. И после мучительного выбора бросил занятия в Академии с мая сорок пятого. Никто из домашних его не порицал.