В конце февраля сорок четвертого неожиданно приехал дядя. Он привез письмо от Петиной мамы из ГУЛАГа. После начала активного наступления наших войск разрешили возобновить переписку с заключенными, которая была запрещена с начала войны. Мать спрашивала о судьбе близких, писала, что она уже привыкла к обстановке и тяжелой работе, со здоровьем все в порядке, только очень скучает.
Петя перечитывал строчки знакомого почти каллиграфического почерка и не мог сдержать слез – от радости, что мать жива и одновременно от жалости к ней. Дядя с тетей шептались: как написать Анастасии о смерти дочери и матери? Решили все-таки не утаивать страшную правду. К письму Петя приложил маленькую акварельную картинку: изображение реки Увери с разбросанными по берегам домишками Мошенского. На обороте написал: «Мамочка, я тебя очень люблю, возвращайся скорее!»
Дядя Вася рассказывал, какой мощнейший салют прогремел в Ленинграде двадцать седьмого января по случаю снятия блокады. Петя жалел, что не присутствовал при этом событии, но дядя обнадежил: «Скоро вернетесь домой, жизнь в Ленинграде теперь быстро наладится. И будет еще много салютов!»
Немцев уверенно гнали на юго-запад, подальше от Ленинграда. Коля Чуриков пришел прощаться: они с мамой возвращались в родной поселок под недавно освобожденной Лугой. Общение с другом продлилось полтора года. У Пети на глазах были слезы. Коля обещал писать, но не исполнил обещания: возможно, это занятие тоже было ему чуждо, как не приносящее практической пользы.
В школе уже давно прознали, что Петя занимается рисованием. В марте его вызвала директриса и предложила поучаствовать в районном конкурсе художественной самодеятельности. Надо было представить какую-нибудь картину. Петя согласился, тем более что дядя Вася привез из Ленинграда новый набор красок и кисти. Кроме освоенной Петей акварели, теперь в его распоряжении была гуашь, которую не терпелось опробовать.
В типографии выделили несколько листов грунтованного переплетного картона, и после долгих сомнений Петя решился сделать пейзаж с натуры. Место выбрал тщательно: это был вид на деревню с другого берега Увери. Снег по берегам речки еще не полностью сошел, его островки светились в лучах предвечернего солнца, оттененные рыхлой оттаивающей землей. Сквозь голые деревья просматривались крыши изб и бань. А на переднем плане, подтопив прибрежный ивняк, разливалась апрельским половодьем сверкающая Уверь.
Картина была закончена за два подхода. Гуашь дала доселе незнакомый Пете эффект плотного цвета, что он интуитивно, но очень удачно использовал. Тетя, кое-что понимающая в живописи, так впечатлилась, что даже не хотела, чтобы Петя отдавал свою работу на конкурс. Но он все-таки отнес картон в школу и вручил директору.
Итоги творческих конкурсов подводились сразу после майских праздников. После занятий все собрались в местном клубе, где по воскресеньям крутили кино. Помещение было переполнено, конкурс детского творчества был первым массовым культурным мероприятием с начала войны. На сцене выступали певцы, чтецы, фокусники, танцоры и музыканты. Жюри оценивало участников, а когда дошло до изобразительного искусства, оказалось, что кроме Пети рисунки представили всего два человека. На фоне их карандашных набросков на тему войны Петино творение выглядело эрмитажным шедевром. Каждую картину для демонстрации публике держала над головой долговязая старшеклассница. Красочный пейзаж родной деревни был встречен аплодисментами. Красного от смущения Петю вызвали на сцену, вручили грамоту о первом месте в номинации «Изобразительное искусство района» и ценный подарок: четвертый том академического восьмитомного собрания сочинений Шекспира в богатом кожаном переплете, с прекрасными гравюрами. Кому достались остальные семь томов, осталось неизвестным, Шекспира на конкурсе больше никому не дарили. Тетя по достоинству оценила издание, но откровенно жалела, что картину кто-то прибрал к рукам – наверняка или директриса, или председатель сельсовета.