Об обстановке на фронтах и вообще в стране информации по-прежнему было мало. И это, честно говоря, не слишком интересовало Петю и его сверстников. Тетка читала какие-то газеты, но никогда не обсуждала с племянником их содержание. Она вообще мало общалась с кем-либо, в отсутствие домашних дел предпочитала в одиночку сидеть с книгой или над пасьянсом. В комнатке при типографии радиоточки не было, а из тарелки на здании школы во время перемен доносились только бодрые гимны.

Учителя тоже ни разу не проронили лишнего слова сверх школьной программы, в то время считалось немыслимым вести с учениками любые неформальные разговоры, не относящиеся к учебно-воспитательному процессу, и вообще как-то сближаться. Учителям полагалось держать строгую дистанцию – якобы для поддержания статуса и авторитета. Мало кому из педагогов приходило в голову, что подлинный авторитет – не в холодной строгости и неукоснительном соблюдении нормативов партийных методичек.

Конечно, Мошенское не было изолированным от мира островом. И в магазине, и на улицах, и в той же типографии люди делились новостями, поступавшими разными путями. Особенно бурно обсуждалось известие о разгроме немцев под Сталинградом в начале февраля сорок третьего. Об этом даже сообщили учителя. Настроение в народе ощутимо поднялось, хотя и раньше ни у кого не было сомнения в победе. Только уж сильно большой кровью она доставалась: похоронки одна за другой приходили в семьи Петиных сверстников, с фронта возвращались жестоко изувеченные войной молодые парни. В обиходе впервые появилось выражение «Гитлер капут!».

Первый раз дядя Вася приехал проведать семью лишь в марте сорок третьего. В Мошенском уже знали, что блокада Ленинграда прорвана еще в середине января, Надежда Антоновна с племянником надеялись, что теперь-то дяде будет проще навестить семью. Но для связи города с Большой землей существовал лишь узенький коридор, полоска земли вдоль южного берега Ладоги, отвоеванная у немцев с огромным количеством потерь. Этот коридор, конечно, использовался для самых серьезных нужд, но Василию Васильевичу все же удалось вырваться из города на пять дней.

В эти дни Петя не отходил от дяди – теперь это был единственный человек родной крови, с которым можно было пообщаться. Рассказывал о школе, показывал новые рисунки, выпытывал новости о происходящем в Ленинграде. Познакомил с Колей Чуриковым, и они вместе даже заставили дядю Васю надеть лыжи и столкнули его с горки, благо снег в Мошенском еще и не думал таять.

Дядя уже лично рассказал печальную историю о Петиной сестре, горько коря себя за случившееся. Уезжая, он обещал навещать семью почаще, но следующая встреча состоялась почти через год, в феврале сорок четвертого – вскоре после полного снятия блокады.

В Мошенском Пете очень нравилось. Пожалуй, единственное, что напоминало в этом тихом местечке об ужасах блокадного ада, было ощущение голода – хоть и не сильное, но постоянное. Наесться «до отвала», а тем более чем-то вкусным, довоенным так и оставалось мечтой. Хлеба, крупы, растительного масла, сахара по талонам продавали очень мало. Периодически Петя с тетей отправлялись в деревню, чтобы выменять какую-нибудь тряпку на небольшое количество ржаной муки или зерна. Тогда наступал праздник: тетя пекла вкуснейший домашний хлеб или варила ржаную кашу.

Зимой Петя много рисовал, отходов бумаги в типографии было навалом. В основном это были вымышленные сюжеты или иллюстрации к прочитанным книгам. Но однажды попробовал сделать копию «Корабельной рощи» Шишкина с альбома репродукций «Шедевры Русского музея». Тетя была в восхищении, а Коля просто не мог поверить, что это сделал его друг. Вскоре информация, что в Мошенском имеется художник, разнеслась по округе. Неожиданно пришла мать одноклассницы: она желала заказать картину для домашнего интерьера. Петя предложил опять-таки копию, женщина полистала альбом и остановилась на пейзаже Левитана. Петя сразу понял, отчего ей приглянулась именно эта работа: вид очень напоминал Мошенское. Заказчицу устраивал формат сорок на шестьдесят сантиметров.

Тетя выступила как ушлый продюсер и, не моргнув глазом, заломила несусветную цену: тридцать литров молока. Однако тяга к искусству у селянки была, видимо, так велика, что сделка состоялась. Каждый день по дороге в школу ее дочь заносила Надежде Антоновне литр молока, а Петя сразу после уроков садился за работу. Тетка нарадоваться не могла на добытчика: теперь можно было побаловаться и вкусными блинчиками, и творожком, и кашу молоком заправить.

До конца учебного года Петя с тетей продали еще три картины стандартного размера по той же фиксированной цене – копии Васнецова, Левитана и Васильева. Петя побаивался, что клиенты попросят скопировать Айвазовского или Куинджи, но все тяготели к классическому русскому пейзажу. В типографии за символические деньги оформляли готовые работы в рамки с паспарту, все заказчики оставались довольны. Бизнес мог бы процветать и дальше, но у Пети закончился весь запас красок, а купить новые было негде.

Самой прекрасной порой в Мошенском было, конечно, лето. Петя много времени проводил на реке, ходил за грибами в гороховский бор, который удивительно напоминал «Корабельную рощу» Шишкина. Сосед, колхозный конюх дядя Леша, был страстным охотником. Частенько Петя наблюдал, как тот постреливает уток на речке. В этом процессе Петю больше всего привлекал сам факт, что ружье стреляет. В деревне среди пацанов в последнее время распространилась мода на изготовление самопалов различной конструкции, некоторые из этих опасных изделий обладали чудовищной убойной силой. У Пети тоже чесались руки: возможно, тут работал древний архетип – мужская тяга к оружию. Втайне от тети он смастерил собственную «поджигу» из заглушенной металлической трубки, примотанной проволокой к выструганной из доски рукоятке. Но попался при первом же испытании: на звук выстрела во дворе прибежала тетка, отняла самопал да еще пообещала уши надрать.

Однако это только больше разожгло. Петя упорно отыскивал среди металлолома в типографии, у тракторной станции подходящие для стволов трубки, изготавливал все более изощренные и мощные самопалы и прятал их в «надежные» места. Но каждый раз недооценивал тетину проницательность, тайники обнаруживались, и очередная стрелялка конфисковывалась. Петя даже не всегда успевал похвастаться перед сверстниками новым самопалом или хоть раз пальнуть. Рассудительный Коля постоянно отговаривал друга от этих экспериментов, но Петя был одержим. Очередная «поджига» скрупулезно набивалась спичечной серой, а в качестве пуль использовались шляпки от больших гвоздей и мелкие гайки. Испытания проводились подальше от деревни, на речке. Мощность устройства определялась при выстреле над спокойной водой: было хорошо видно, куда упала пулька. Но иной самопал стрелял так, что заряды исчезали на другом берегу.

Прекратилось все лишь после того, как ствол очередной «поджиги» разорвало у основания, и Петя чудом не лишился пальцев и глаз. Бросив самопал, прибежал домой окровавленный и насмерть перепуганный. Тетка быстро убедилась, что ничего серьезного нет, промыла, перебинтовала и заметила довольно спокойным тоном:

– Выпороть бы тебя, конечно… Но теперь уже сам себя наказал – а по-другому и быть не могло. Радуйся, что глаза на месте, и вообще живой. Ну, будешь еще стрелять?

Петя поклялся, и с самопалами вправду было покончено.