В первых числах мая пришло письмо от дяди. Как выяснилось, он отправил его еще две недели назад – почти сразу после того, как оказался в Ленинграде. Радостная Надежда Антоновна нетерпеливо разорвала конверт, уселась у окна и начала читать про себя, как вдруг переменилась в лице, руки ее опустились. Посмотрела на стоящего рядом племянника сузившимися глазами.

– Петенька, твоей сестры больше нет…

Услышав эти страшные слова, Петя вздрогнул, хотел что-то сказать, но горло сжалось. Тетя обняла его и всхлипнула.

– Несчастная, невинная, гордая девочка… Что же эта проклятая война делает…

Надежда Антоновна вкратце пересказала Пете содержание письма. Он слушал и впервые осознавал, как мало общался с родным человеком. Конечно, десятилетняя разница в возрасте – серьезная вещь, да и характер у сестры был далеко не ангельский… Но как ему хотелось теперь хоть минуту посидеть с ней на маленькой банкетке в родительской комнате, прижавшись друг к другу, как это было, когда они слушали рассказы отца. Услышать игру Галины на фортепиано, увидеть ее тонкое вдохновенное лицо… По Петиным щекам текли слезы, и он не стеснялся их.

Печальная история была такова. Вернувшись в Ленинград, дядя сразу позвонил племяннице, но телефон не отвечал. После работы он отправился пешком на Римского-Корсакова – сердце чуяло нехорошее.

Обстановка в городе разительно поменялась. Хотя настоящее весеннее тепло еще запаздывало, яркое апрельское солнце заливало улицы, и даже черные развалины домов выглядели не так траурно. От повсеместных гор снега остались жалкие крохи, по мостовой бежали ручьи. И на всем пути не попалось ни одного трупа, к виду которых, как ни ужасно, ленинградцы уже привыкли за прошедшую кошмарную зиму.

На стук в парадную дверь долго никто не открывал, но дядя был терпелив. Он прекрасно знал, что обессилевшие люди даже при желании не могут быстро доползти до двери. Наконец, когда он уже решал – попробовать зайти с черного хода или сразу отправиться на поиски дворника, послышался скрежет засова. Василий Васильевич с трудом признал в открывшей старухе двоюродную сестру покойной Петиной бабушки. Мария Семеновна и до войны была с изрядными «странностями», а сейчас выглядела совсем уж дико. Высохшая как мумия, замотанная с головой в какие-то тряпки, из-под которых топорщились длинные седые патлы и сверкали безумные глаза. Дядю Васю она не узнала, но в квартиру пустила. Плелась впереди него по длинному коридору и шамкала сама себе:

– Пусто здесь, совсем пусто стало… Кто уехал, кто умер… Галеньку вот забрали, и меня скоро заберут…

Дядя оттеснил старушку, подбежал к Галиной комнате и рванул дверь. Внутри было пусто, мрачно и холодно, разбросаны остатки порубленной на дрова мебели. И стоял отчетливый тяжелый запах – запах смерти.

Никаких подробностей у Марии Семеновны выпытать не удалось, она была совершенно не в себе. Удивительно, как ей удалось выжить. Видимо, свыше был назначен иной срок. Сраженный трагической новостью, Василий Васильевич присел на стул. В глазах потемнело, в голове тяжелыми ударами стучала кровь. Сердце мучительно сжималось от мысли, что эта смерть на его совести. Надо было сделать невозможное, забрать строптивую девушку силой, увезти ее из этого склепа – ведь было ясно как день, что ей тут долго не протянуть. Но после его выхода из больницы все так быстро завертелось, времени и сил совсем не оставалось. Хотя что теперь было искать оправдания: еще одного близкого человека не стало, и уже ничего не исправить.

Дядя разыскал управдома и выяснил, что племянницу забрали в крематорий в начале апреля – не осталось даже записей с точной датой. Заявление, что в квартире разлагается труп, сделала соседка, которая переселилась сюда в декабре из разбомбленного дома. Неделю назад эта женщина эвакуировалась. А о дате смерти Галины можно было только догадываться. И, разумеется, навсегда осталось неизвестным, где покоятся останки еще одной жертвы смертного времени.

Наутро Василий Васильевич позвонил председателю Петроградского райисполкома и без особых предисловий, но очень настойчиво изложил личную просьбу: чтобы пенсионерку Марию Семеновну вне всяких очередей немедленно вывезли на Большую землю – любым путем. Это было все, что дядя Вася мог сделать для несчастной старушки. Его просьба была исполнена незамедлительно, Марию Семеновну вывезли за пределы немецкого окружения, но дальше следы ее потерялись.