Село Мошенское было совсем глухой глубинкой. От Тихвина сначала доехали поездом до райцентра Боровичи, а оттуда еще почти четыре часа по ужасной дороге на раздолбанном грузовике. Прибывших поселили в одноэтажном здании местной типографии, в небольшой комнате с отдельным входом. Здесь было уютно и чисто, Надежда Антоновна сразу оценила почти новую керосинку, большую круглую печку и широкую кровать. Для Пети имелся добротный топчанчик. Устраиваться помогал сторож, который сам себя называл Нилычем – добродушный веселый старичок. Окна выходили в крохотный садик, огороженный штакетником.
– Вот здесь будет огород ваш, – махнул он рукой за окно. – Как земелька оттает маленько, так можете грядочки копать, начальство разрешило.
В типографии работали в основном женщины, из мужчин, кроме Нилыча, был еще печатник-инвалид. За стеной комнаты почти все время монотонно лязгали печатные машины, а рабочие изо всех сил драли горло, чтоб их перекричать. Однако Петя с тетей быстро привыкли. В Мошенском тетя чувствовала себя гораздо лучше, чем в Тихвине – хоть и маленьком, но городке. А здесь была самая настоящая, милая ее сердцу русская деревня, в которой зачем-то обустроили типографию. Отношение со стороны местных было самое благожелательное, но тетя поначалу почти ни с кем не общалась. Они с Петей были предоставлены сами себе, и Надежду Антоновну это вполне устраивало после вынужденного «приживания», как она выражалась, в доме Лидии Васильевны. Дровами и керосином их снабжали из типографских ресурсов, а самое необходимое можно было купить в сельпо.
Буквально через день за дядей Васей пришла машина: время, отпущенное на поправку здоровья, истекло, в блокадном городе ждала работа. Василия Васильевича должны были доставить в Ленинград через линию фронта с аэродрома под Боровичами на военно-транспортном самолете «Дуглас». Провожая мужа туда, где на каждом шагу подстерегает смерть, тетя не проявила ни намека на тревогу, даже, кажется, улыбалась. Но как только за дядей закрылась дверь, отвернулась в угол и долго стояла с прижатыми к лицу ладонями.
Село было довольно большим, раскинулось на холмистых берегах речки Увери. Здесь всю войну функционировала полноценная школа и даже имелась общественная столовая. На первое время беженцам, кроме карточек на продовольствие, выдали в сельсовете талоны на бесплатные обеды. Обычно это были щи из зеленой хряпы и какая-нибудь каша.
Петя еще в Тихвине заинтересовался работой типографии, а здесь можно было сколько угодно наблюдать за процессом, который казался ему почти каким-то священнодействием: из чистого листа бумаги путем нескольких загадочных манипуляций получалась брошюрка или листовка. Нилыч, который, кроме выполнения функций сторожа-дворника, работал в цеху на разном подхвате, охотно объяснял, какая машина как называется и для чего нужна. Комната беженцев быстро обросла отбракованными плакатами, открытками и календарями.
Эвакуированных из Ленинграда, кроме них, было в Мошенском лишь несколько человек, со временем Петя с тетей перезнакомились со всеми. Петя и здесь несколько раз слышал слово «куиранные», а однажды какая-то бабка обозвала их «выковыренными» – на это Надежда Антоновна обиделась. Так пренебрежительно обозвать блокадников мог только человек, не имеющий понятия, что на самом деле творилось в Ленинграде.
В конце апреля резко потеплело, в селе начали пахать угодья. На другом берегу Увери женщины целыми днями ходили за плугом: две тянули, а одна сзади давила на рукоятки сохи. Время от времени они менялись местами. Взялись за свой клочок земли под окнами и Надежда Антоновна с племянником, между трех чахлых яблонек вскопали несколько грядок. Тетя где-то разжилась семенами овощей и зелени, разворачивала за столом крохотные бумажные пакетики, рассматривала содержимое. Каждое семечко было на вес золота.
– Неужели вот из этого получится огурец или картошка? – недоверчиво рассуждала вслух Надежда Антоновна, весь опыт которой в сельском хозяйстве ограничивался уборкой сена на даче – да и то рассматривалось как забава, полезная для поддержания формы.
Пете тоже было интересно, он с энтузиазмом таскал воду для полива из реки, наполняя огромную бочку в огородике. Иногда приходилось делать по шесть ходок в день, с трудом поднимаясь на крутой пригорок с коромыслом. Тетя подошла к новому для нее делу крайне серьезно. При встрече с соседями, в магазине или столовой непременно заводила речь о посадках и тщательно исполняла рекомендации. Вместе с Петей фанатично занималась прополкой, буквально выхаживала каждую морковину или репку – как мог лишь тот, кто знает истинную цену даже картофельной шелухе.