После беспросветного ужаса блокады обстановка в Тихвине казалась иным измерением. Беженцев ни о чем не спрашивали, и сами они не рассказывали о пережитом. Тетя осваивалась на новом месте, как могла, но привыкнуть к новому укладу быта оказалось трудно. Тихвин был почти полностью разрушен обстрелами и сожжен, с продовольствием и любыми бытовыми товарами имелись большие проблемы. Работала лишь пара убогих магазинчиков, а многое необходимое для жизни привезти из Ленинграда было невозможно. Взять с собой ту же керосинку тетя как-то не догадалась, а в Тихвине эти приборы были страшным дефицитом, как и керосин. Приходилось каждый раз просить хозяев дать попользоваться их аппаратом или лишний раз топить плиту, а дрова тоже были наперечет. От этого Надежда Антоновна всякий раз чувствовала сильную неловкость. Она крайне не любила быть кому-то обязанной и о чем-то просить, но ситуация не оставляла выбора.
Раз в день эвакуированные питались в городской столовой по талонам. Петя все еще постоянно ощущал чувство голода и каждый день томительно ждал обеда. Разносолов, конечно, не было, но какой-нибудь жиденький суп подавали ежедневно, а на второе – макароны или кашу. После блокадного меню это была царская еда, изголодавшиеся люди мгновенно зачищали тарелки до блеска. В столовой было всегда много народу, некоторых вели под руки и усаживали за стол. Пока дядя был еще лежачим, его порции приносили домой в стеклянных банках.
Петя помогал по хозяйству, чем мог: таскал воду, дрова, помогал ухаживать за дядей, бегал за всякими мелочами. Ни с кем из сверстников он так и не сошелся, а о продолжении учебы пока речь не шла: Тихвин настолько пострадал от немцев, что в нем осталась действующей всего одна школа, переполненная местными детьми.
По слухам, эвакуированные в сельскую местность неплохо подкармливались с частных огородов. Вот-вот должно было подойти время весенней пахоты, но никаких участков, пригодных для земледелия и выращивания хотя бы минимального количества овощей, поблизости не имелось.
Но самой большой проблемой было ощущение, что своим присутствием в доме добрейшей Лидии Васильевны семья беженцев сильно стесняет хозяев, особенно больной дядя Вася. Понятно, что Василий Васильевич для них был высоким начальством и отказать ему и его родным в гостеприимстве или как-то проявить недовольство было невозможно. Но Надежда Антоновна день ото дня все больше тяготилась.
Пока дядя лежал, навестить его приходили сотрудники издательства, особенно часто главный редактор местной газеты «Социалистическая стройка» Евгений Иванович Негин, которого назначал на должность лично Василий Васильевич. Редакция располагалась неподалеку, в полуразрушенном здании, на втором этаже которого чудом сохранились две комнатенки. В одной из них Евгений Иванович и работал, и ночевал за занавеской из плащ-палатки, у лежанки.
Пете Евгений Иванович очень нравился. Это был человек непростой судьбы, интеллигент, острослов и прекрасный рассказчик. Коренастый, улыбчивый, с зачесанными назад волосами – весьма похожий на С.М. Кирова. Всегда ходил в одной и той же старой гимнастерке. В 1937 году он был арестован по стандартному ложному обвинению в создании антисоветской группировки. Но, на удивление, арест не закончился скорым расстрелом. После двух ужасных лет, проведенных в застенках НКВД, Евгения Ивановича внезапно освободили и восстановили в партии и на прежней должности редактора газеты. Ни один из протоколов этот человек железной воли и принципов не подписал, несмотря на угрозы и пытки. Во время немецкой оккупации он возглавлял местный партизанский отряд. Рассказывал, что начал писать книгу о подвигах тихвинцев, зачитывал отрывки.
– Когда после освобождения Тихвина я зашел в Успенскую церковь полусожженного монастыря, она показалась мне похожей на мясную лавку: пол и стены обильно залиты засохшей кровью, – рассказывал Негин. – Немецкая контрразведка устроила в церкви камеру пыток. Сколько наших земляков претерпело там нечеловеческие муки от фашистов! Мы нашли за алтарем труп пятнадцатилетней девочки. Ее изнасиловали, а потом размозжили голову прикладом. В монастырском погребе обнаружились гниющие трупы десятков людей…
Петя слушал, сжавшись в комок и затаив дыхание, а в глазах стояли слезы.
С каждым днем становилось теплее. Никаких авианалетов не случалось, небо было мирным и безоблачным, каким Петя помнил его до войны. Вечера коротали в обществе Лидии Васильевны и ее родственников. Часто заходил пожилой сосед с баяном, подолгу играл красивые старинные вальсы. Баяна Петя никогда раньше не слышал, даже на патефонных пластинках или по радио. Живой звук удивительным образом очаровывал, и Петя поймал себя на мысли, что очень хотел бы научиться играть на этом инструменте. Но, сравнивая свои малоподвижные после обморожения пальцы правой руки со стремительно летающими по клавишам пальцами баяниста, очень сомневался в осуществлении желания. Однако как-то поделился мечтой с дядей. «Всему свое время», – загадочно ответил тот.
Дядя восстанавливался почти месяц. Как только он уверенно встал на ноги, тетя провела с супругом беседу, после чего он имел телефонный разговор со своим ленинградским начальством. В результате была одобрена новая разнарядка: Надежда Антоновна с Петей должны отправиться на новое место проживания – в село Мошенское, расположенное в глубине тыла, почти за триста километров к югу от Тихвина. А дяде предписывалось вернуться на свой пост в Ленинград. Он смог лишь уговорить начальство разрешить ему сопроводить семью до Мошенского.
Времени на сборы практически не было: уже вечером того же дня за беженцами прибыла машина. Надежда Антоновна сердечно распрощалась с Лидией Васильевной, а дядя Вася обещал не забыть ее доброту. И это было наилучшей наградой, потому что благосклонность начальства ценилась всегда и везде. Хотя было очевидно, что тихвинцы проявляли гостеприимство к «куиранным» от чистого сердца. На прощание Евгений Иванович подарил Пете недавно вышедшую книгу Вениамина Каверина «Два капитана».