Отдел пропаганды Ленинградского обкома сразу после начала блокады был перенесен в Тихвин – недавно освобожденный от немцев старинный городок в трех сотнях километров от Ленинграда. А крупная тихвинская типография уже давно находилась в прямом подчинении Василия Васильевича. Таким образом, место эвакуации определилось автоматически, и это был хороший вариант. В основном ленинградцев эвакуировали подальше – в Башкирию, Чувашию, на Урал, а то и в Среднюю Азию. Туда, в случае чего, приехать проведать родню было бы сложно. А Тихвин дядя мог посещать в рамках командировок.

В Кобоне машина остановилась у железнодорожного вокзала. Здесь беженцев в соответствии с припиской рассаживали по поездам и отправляли к конечным пунктам назначения на Большой земле. Большинству предстояло еще довольно длительное ожидание поезда нужного направления и затем неоднократные пересадки. Но для начала всех согнали в зал ожидания, который по сути был просто огромным деревянным сараем. Багаж с каждой машины просто сваливали на снег, тетя Надя поочередно перетащила все в здание. Здесь опять проверили документы и каждому сообщили номер его поезда и время отправления. Оказалось, что ждать всего пару часов. За это время прибывших накормили горячей рисовой кашей и еще выдали каждому щедрый паек: банку тушенки, плитку какого-то концентрата и полбуханки хлеба.

Обстановка в «зале ожидания» напоминала Финляндский вокзал, с той разницей, что здесь было тепло и можно было напиться. А туалеты деревенского типа имелись во дворе. Изможденные люди точно так же вповалку лежали на своих вещах, но многие громко стонали и корчились. Тетя Надя сказала, что такое происходит, если сразу после долгого голодания наброситься на еду. Что касалось выданного на семью продовольствия, Надежда Антоновна железной рукой связала все в узел и пресекала даже мысли попробовать тушенку. А дяде не дала доесть его порцию каши, хотя он умолял, вцепившись в тарелку.

– Тебе еще повезло, что каша оказалась рисовая, которая для твоего желудка годится, – строго увещевала она. – Но все хорошо в меру. Другую кашу я бы тебе и вовсе не дала.

И добавляла уже ласково:

– Васенька, вот поправишься, будешь все кушать, что хочешь и сколько хочешь, а сейчас потерпи, пожалуйста!

Но дяде и съеденного хватило, спустя пару минут после еды он уже стал морщиться, шумно втягивать ноздрями воздух и запросился в туалет.

До Тихвина добирались в таком же вагоне-теплушке и прибыли глубокой ночью. Из поезда вышло, на удивление, мало народа, все проследовали в небольшое здание станции. Тетя волокла чемоданы перебежками, Петя помогал. Дядя тоже пытался, но сам еле стоял на ногах. При входе на вокзал опять проверили документы, спросили, нет ли жалоб на здоровье. Дядя Вася ответил за всех, что нет. На него посмотрели с подозрением, но печать о прибытии поставили, и дальше беженцы были предоставлены сами себе. Кто-то остался ждать в станционном зале, за кем-то прибыли встречающие. Василий Васильевич должен был первым делом добраться до типографии, сообщить о прибытии и организовать какой-то транспорт для перевозки багажа. Но его так сильно шатало, что Пете пришлось пойти тоже, он поддерживал дядю под руку. Тетка осталась сидеть на вещах.

Хорошо, что идти было совсем недалеко. Дядя еле плелся, шатаясь и спотыкаясь, Петя еле успевал его удерживать от падения. Неожиданно из-за угла выехали на мотоцикле с коляской двое патрульных и остановились рядом. Сидящий за рулем строго окрикнул:

– Кто такие?

– Смотри, мужик-то пьяный, – добавил другой из коляски.

Водитель подошел к дяде и потребовал предъявить документы. Петя непроизвольно засмеялся: ему показалось до предела нелепым, что самого дядю Васю, которого знала вся область, какой-то милиционер может подозревать в пьянстве. И тут же получил увесистый подзатыльник от дяди. Увидев документы Василия Васильевича, патрульный изменился в лице, отдал честь и предложил сопроводить до типографии.

Дядя Вася отказался: они уже почти пришли, до типографии оставалась пара кварталов. В здании горел свет, большинство полиграфических предприятий и в мирное, и в военное время работали круглосуточно. Узнав большого начальника, сотрудники пришли в сильное волнение. Все сразу забегали, предложили чаю, стали куда-то звонить. Буквально через десять минут подъехал грузовик, дядя с Петей погрузились, забрали с вокзала замерзшую тетю и отправились к месту проживания.

Семью Василия Васильевича предложила приютить директор типографии Лидия Васильевна Федорова, добрейшая интеллигентная женщина лет сорока пяти. Она предоставила эвакуированным самую лучшую комнату в своем деревянном домике, который был гораздо меньше, чем дача Петиных родителей на Сиверской. Ради постояльцев сестра и племянница хозяйки съехали в маленькую каморку, уверяя, что им так будет даже удобнее.

На следующий день хозяйка с Надеждой Антоновной прибирались на кухне, когда в дом зашла какая-то женщина, как оказалось, соседка. Поздоровалась, с жалостью оглядела Петю.

– Васильевна, это и есть твои куиранные? Ох ты, господи, мальчонка-то морно́й совсем! Давайте-ка к нам, я баню натопила.

Тогда Петя впервые услышал странное слово «куиранные», которое потом много раз звучало из уст разных людей в адрес ленинградских беженцев.

Дважды приглашать не пришлось. Соседка деловито велела ему раздеться в предбаннике и идти греться в парную, а сама стала помогать тетке раздевать дядю Васю. Исподнее снять с него так и не удалось, оно намертво присохло к коже, дядя аж вскрикивал. Пришлось положить его на полок, немного отпарить, а потом просто подрезать белье и отдирать кусками. Без одежды дядя был похож на скелет, обтянутый бледной кожей, со множеством недавно полученных шрамов и до сих пор заметными следами обширных кровоподтеков. От его солидной комплекции не осталось практически ничего. А тетя Надя так постройнела, что самой не верилось.

– Вот и жир мой пригодился, от голодной смерти спас! – шутила она.

Впоследствии выяснилось, что Надежда Антоновна потеряла за время блокады почти сорок килограммов. А Петя был как пушинка, с торчащими ребрами и ключицами, острыми скулами и запавшими глазами.

В бане было так тепло и благостно, что ни о чем и думать не хотелось. А когда тетя стала охаживать племянника веничком, остатки ленинградского холода, цепко державшиеся где-то в глубине тела, наконец улетучились.