После возвращения дяди из больницы тетя решила подкормить его чем-то питательным. Она отправилась на рынок и вернулась довольная: удалось выменять кусок настоящей говядины на кольцо с изумрудом. Это кольцо было у нее едва ли не единственным: тетя по какой-то причине очень холодно относилась к ювелирным изделиям. Откуда в блокадном городе говядина, ее почему-то не заинтересовало. Похоже, что вид куска свежего мяса помрачил сознание, и Надежда Антоновна помимо логики заставила себя поверить, что кто-то и в самом деле провез в окруженный город освежеванного бычка, как горячо убеждал продавец. Тем более что вид настоящей говядины уже как-то стерся в памяти. Домашние о тетиных приготовлениях не знали – это должно было стать сюрпризом.

Вскоре комната наполнилась густым запахом, исходящим от большой кастрюли супа, стоящей на керосинке. Петя мучительно сглатывал слюну, дядя удивленно принюхивался и норовил заглянуть под крышку, но тетя это пресекала. В строго определенное регламентом время на столе стояли глубокие тарелки из «царского» сервиза и хлеб, разложенный по трем блюдцам. Петя с дядей уселись, не сводя глаз с кастрюли. Наконец тетя выключила керосинку и взялась за ручки кастрюли, намереваясь торжественно водрузить ее на стол. И тут одна из ручек вполне добротной кастрюли вдруг оторвалась, тяжелая посудина вырвалась из тетиных рук и полетела на пол. Надежда Антоновна инстинктивно отскочила, чтобы не быть обваренной кипятком, а весь суп разлился по полу.

Петя вскрикнул, тетя в ужасе застыла, не зная, что предпринять. А дядя Вася вдруг сорвался со стула, упал на колени и принялся выхватывать костлявыми руками из растекшейся по паркету лужи обжигающие кусочки мяса и заталкивать в рот вместе с мусором с пола. Он глотал их, почти не жуя, как-то по-звериному. Было впечатление, что у него помутился разум. И тут на Надежду Антоновну снизошло откровение – недаром она всю жизнь увлекалась изучением теософских и мистических трактатов. Поломка кастрюли явно была организована свыше, чтобы не допустить каннибализма.

– Плюнь сейчас же! – закричала она не своим голосом. – Слышишь, Василий, прекрати немедленно!

Дядя будто очнулся, тяжело поднялся, вернулся за стол. Глядя вниз, шумно дышал и отирал рот салфеткой. Теперь и он догадался о происхождении мяса. Видно было, что ему невыносимо мерзко и очень стыдно. Тетя принесла тряпку и совок, собрала все с пола и выбросила. Пообедали хлебом и кипятком, в полном молчании. Петя был в растерянности, он никак не мог понять произошедшего и недоумевал, отчего бы не промыть и съесть оставшееся от супа? Но задавать нахмуренной тете вопросы не решился.

Ночью у дяди начались сильные желудочные колики, а утром открылся кровавый понос. Надежда Антоновна делала все возможное и невозможное, чтобы как-то поддержать в муже жизнь и облегчить страдания. Петя ходил к каким-то знакомым на Крестовский за лекарствами и марганцовкой и даже самостоятельно разжигал керосинку для кипячения воды – тетя не отходила от постели больного.

Дядя промучился три дня, а потом по телефону сообщили, что эвакуация семьи состоится завтра, двенадцатого марта. За ночь тетка оперативно собрала чемоданы, утром явились двое военных. Дядю подняли, укутали, как могли, и буквально донесли до стоящей у подъезда полуторки: идти самостоятельно он был не в состоянии. По закону полагалось сдать ключи от квартиры управдому, но Надежда Антоновна категорически отказалась.

Соседи провожали семью завистливыми взглядами. Никто не знал, на какой срок приходится покидать город и суждено ли вообще будет когда-то вернуться в родной Ленинград. А если и суждено, то останется ли дом Эрлиха на своем месте? Будущее виделось абсолютно туманным.