К концу зимы город был переполнен трупами. Они лежали повсюду: на улицах, в подъездах. Ленинградское руководство опасалось, что с приходом весны покойники оттают и начнется невиданная эпидемия. В феврале было принято решение сжигать трупы в печах Ижорского завода в Колпине. Для очистки города были мобилизованы все силы, работникам похоронных бригад выдавали дополнительный паек и водку, помогали и военные. А с марта заработал крематорий на базе кирпичного завода в Московском районе, здесь сжигали по полторы тысячи трупов в сутки. На этом месте позже построили вестибюль метро «Парк Победы».

Василий Васильевич вернулся домой из больницы в последних числах февраля. Выглядел он ужасно, еле ходил. Надежда Антоновна подозревала, что переломом ребер у него не обошлось, о продолжении работы не могло быть и речи. Дядя начал готовить документы для эвакуации семьи. Но не все здесь пошло так, как хотелось бы.

До войны слово «эвакуация» применительно к советским реалиям было не в ходу. Более того, в существовавшей военной доктрине любое отступление считалось немыслимым, а любое упоминание об этом расценивалось как «пораженческие настроения» и строго каралось. «Если война и случится, то воевать мы будем только на чужой территории!» – эти бравые заявления регулярно доносились из всех рупоров. События июня сорок первого заставили резко изменить такой подход.

Списки на эвакуацию утверждала специальная комиссия, существовали разные категории. Первыми эвакуировали испанских детей, которые спасались в СССР от режима Франко. Потом – советских, которые оказались менее важными, чем испанцы. Вместе с ними к высшей категории относились члены семей руководящих партработников, военачальников и офицеров НКВД. Во вторую категорию попали пациенты госпиталей, ученые, артисты, высококвалифицированные рабочие и молодежь, годная для военной службы. Еще дольше приходилось ждать очереди другим категориям работающих граждан. Безработные, пенсионеры и домохозяйки имели совсем мало шансов быть вывезенными из блокадного ада, а члены семей врагов народа могли вообще не рассчитывать, что до них дойдет. Не обходилось без взяточничества: за смену категории и внеочередной вывоз чиновники просили от трех до шести тысяч рублей.

Сам Василий Васильевич, если бы не потерял работоспособность, вообще не имел бы права на эвакуацию, как все члены обкома и другие руководители высших эшелонов. Ему полагалось до последнего оставаться на своем посту. Но ввиду болезни он с супругой автоматически попадал в первую категорию. Главной проблемой теперь стало, как быть с Петей и Галей. Дядя с тетей не раз предлагали Пете усыновить его, но тот все еще надеялся на воссоединение с родными отцом и матерью и не соглашался, хотя и воспринимал дядю как второго отца.

Дядя позвонил Галине и объяснил ситуацию: они с Надеждой Антоновной могли бы удочерить и ее, но она должна срочно прописаться в их квартире – как Петя. На это предложение племянница ответила грубостью. Тянуть и заниматься уговорами дальше просто не было времени, и Василий Васильевич экстренно оформил документы на усыновление Петра – втайне от племянника. Он отчетливо понимал, что старшего брата уже давно нет в живых, а Петина мать очень нескоро сможет увидеться с сыном – если вообще выживет в лагерном аду. А племяннику надо жить и иметь «чистую» биографию. С его сестрой, к сожалению, проделать такое было нереально даже при дядиных возможностях и связях. Очередь на эвакуацию должна была подойти в самое ближайшее время.