Тридцатого января рано утром позвонила Галя и сквозь рыдания сказала, что бабушки больше нет. Тетя, несмотря на мороз, пошла через полгорода на Римского-Корсакова. Умоляла оставшуюся в одиночестве Петину сестру перебраться к ним, обещала, что дядя поможет устроиться на работу помощником дворника, и тогда она будет получать рабочую карточку. Но Галина была непреклонна. Надежда Антоновна оставила на столе два ломтя хлеба, маленький кулечек крупы и с тяжелым сердцем покинула квартиру.
Впоследствии она и дядя всю оставшуюся жизнь корили себя, что в тот день не забрали племянницу к себе силой. Ведь ей даже нечем было платить за квартиру, а за неуплату в блокадном Ленинграде могли выселить прямо на улицу. Как это ни чудовищно звучит, но довоенный закон никто не отменял.
Петя никак не мог понять решения сестры остаться в уединении. Характер у Гали, конечно, был тяжелый – в маму и бабушку. Но теперь-то что делить, зачем хранить какую-то глупую обиду? Ему было удивительно, отчего Галя испытывает такую сильную неприязнь к дяде и тете. Она всегда все повторяла за матерью, а потом и за бабушкой, и объяснить такую позицию было невозможно ничем, кроме влияния бабушки. А у той к Надежде Антоновне была почти неприкрытая ненависть – от зависти, что ли? Впрочем, это не мешало ей принимать деньги от дяди.
Однажды вечером по телефону сообщили, что Василий Васильевич попал на улице под обстрел и был увезен в госпиталь. Узнать какие-либо подробности было невозможно, Надежда Антоновна не находила себе места. Но через день дядя сам позвонил и сказал, что отделался всего лишь переломом нескольких ребер. Петя с тетей остались вдвоем. За дровами Петя уже не ходил: это было бесполезно. Печку затапливали только на ночь, в ход шла мебель и книги.
Еще перед Новым годом Петя слышал в очередях передаваемые шепотом рассказы о людоедах, которые якобы действуют в городе по ночам: раздевают покойников, отрубают ягодицы и другие мягкие части тела, срезая мясо почти до костей. Петя не верил в эти страшилки до той поры, пока однажды утром не отправился выносить туалетное ведро. Еще не вполне рассвело, и пустынный двор был затянут серой морозной дымкой. Закончив процедуру, Петя поспешил было назад в подъезд, зажимая нос варежкой, как вдруг боковым зрением заметил какую-то темную кучу за мусорным баком. Он подошел поближе и вскрикнул. Выпавшее из руки ведро со звоном покатилось по желтому льду.
Между мусорным баком и забором лежало тело, нет – половина тела! Это была женщина с длинными темными волосами, уткнувшаяся лицом в снег. Из одежды на ней была только какая-то кофта, задранная выше пояса. Обе ноги отсутствовали, а вместо ягодиц – сплошное черное месиво, из которого торчала белая кость. Этот человеческий обрубок уже вмерз в чернокровавый лед. Рядом валялась одна отрубленная лиловая ступня и какие-то тряпки, наверное, одежда.
Петя рассматривал страшную картину, оцепенев от ужаса. Казалось, сердце остановилось в груди. Неужели где-то рядом действительно ходят людоеды? А кто еще мог бы так глумиться над телом, с какой целью? Кто была эта несчастная, с которой так расправились изуверы? Возможно, кто-то из соседей отнес умершую к помойке. А может быть, людоеды просто подобрали на улице чей-то труп и оттащили сюда, в укромное место, чтобы разделать? Это было уже не важно, главное – рассказы в очереди оказались не пустыми сплетнями, а страшной правдой. Наконец он очнулся, подхватил ведро и опрометью понесся домой.
Услышав рассказ дрожащего и захлебывающегося словами племянника, Надежда Антоновна ужаснулась и тут же пошла звонить дворнику. На следующее утро Петя очень не хотел идти с ведром на помойку, но в конце концов поборол страх. Однако об ужасном происшествии за мусорным баком напоминала только замерзшая лужа черной крови, да и ту кто-то постарался присыпать снегом.
Надежда Антоновна рассказала соседу-доценту о Петиной страшной находке, но тот совсем не удивился.
– Ой, да сейчас еще и не такое бывает… Вы-то в убежище не ходите, а я помню, к нам еще до морозов ходила молодая женщина, такая милая, интеллигентная, с дочкой лет пяти. Они из сорок девятого дома были. А на прошлой неделе у булочной встречаю эту мамашу: сама не своя, шубка нараспашку, рассказывает всем громко, как она свою дочку съела, и хохочет при этом. А потом люди сказали, видели, как ее забирают прямо на улице. Может, уже пустили в расход за людоедство.
– Да, возможно. Вы же знаете, людоедов приказано расстреливать на месте немедленно. Как и мародеров. Конечно, среди людоедов немало сознательных хладнокровных убийц, но многие из них просто обезумели от голода, как эта женщина. Ведь голод убивает не только тело, но и мораль! Нехватка энергии разрушает мозг: человек лишается нравственных запретов, теряет человеческий облик.
– Это факт! Вот, например, еще одна ужасная история, я как услышал – даже верить не хотелось… Мать с двумя детьми решала: лучше старший съест младшего или наоборот, потому что поняла, что двоим не выжить…
Тетка замахала руками и даже отшатнулась от Васильева.
– Ну хватит уже, и так с души воротит от этих рассказов…
Помолчала и добавила тихо:
– Не дай бог нам так расчеловечиться…
Эти рассказы произвели на Петю сильное впечатление. С одной стороны, даже мысль, что кто-то может съесть собственного ребенка, запредельна для восприятия, с другой – людей в городе едят, теперь это очевидно. Тогда почему бы… Он боялся додумывать эту мысль и хотя бы мимолетно спроецировать чудовищный вывод на самого себя и своих близких, изо всех сил гнал прочь липкий страх. Но в дальнейшем он еще не раз видел на улицах голые обезображенные трупы, даже в местах, которые днем бывали весьма людными, и мысль, что и он может быть когда-то кем-то съеден, неумолимо возвращалась.
А в хлебной очереди, которая являлась основным источником информации, подливали масла в огонь. Какая-то бабка с вытаращенными глазами уверяла, что на переполненных кладбищах нет никакой охраны, и там для людоедов просто раздолье. Особой популярностью пользуются трупы детей. Разделывают их тут же, некоторые кладбищенские участки стали похожи на кровавую мясобойню. От некоторых тел людоеды оставляют только ступни и черепа, да и те без мозга. Разумеется, Петя и близко не бывал рядом с каким-либо кладбищем, но подозревал, что и это не ложь: на рынке вовсю продавали котлеты, якобы из конины, и пирожки с мясом, хотя в городе уже очень давно не было вообще никаких животных, кроме строго охраняемого зоопарка. А из чего же тогда эти пирожки и котлеты?..
Еще рассказывали, что есть и совсем конченые нелюди, которые охотятся за мясом живых людей. Якобы совсем рядом, на Большой Зелениной, милиция арестовала семью. Женщина заманивала людей в полуподвал под предлогом продажи картошки, а ее муж убивал покупателей ударом топора по затылку. А еще шептали, что целая банда занимается воровством маленьких детей для употребления в пищу…
Слыша подобные вещи, Петя содрогался, ноги становились ватными, и по спине пробегал озноб – совсем не от уличного холода. Он старался как можно быстрее пробегать мимо темных подворотен, обходить подальше прохожих и пристальнее всматриваться в лица встречных. А в парадной – бегом, бегом, задыхаясь до колик, вверх по темной промерзшей лестнице – до своей квартиры, расплескивая драгоценную воду из чайника. А за спиной чудились чьи-то шаги, в темном углу мерещился людоед с топором. И даже трупы, которые порой приходилось чуть ли не перешагивать, казалось, шевелятся и тянут к нему костлявые руки. Подобными психозами мучились в той или иной мере все ленинградцы на крайних стадиях истощения.