Январь тянулся как долгий кошмарный сон, от которого не проснуться. Ощущение времени как-то изменилось, даты и дни недели не различались. Зиму сорок первого – сорок второго блокадники позже назовут «смертным временем». Да, это было время торжества смерти, она надвигалась неумолимо, приходила в каждый дом, ее ледяное дыхание чувствовал на себе каждый ленинградец.
Все улицы стали неузнаваемы, даже большие проспекты превратились в труднопроходимую территорию, заваленную обломками разрушенных зданий и занесенную снегом. В квартире царил постоянный холод, от которого не спасали пальто и одеяла. На стенах, особенно ближе к окнам, поблескивал налет изморози. Могли бы помочь физические упражнения, но ни у кого не было на это сил. Апатия, сонливость, безразличие ко всему нарастали, и бороться было сложно. Даже тетя с дядей говорили непривычно тихими голосами. И круглые сутки мучил безумный, болезненный, выворачивающий наизнанку голод.
На Петиной кровати громоздился целый ворох одеял и старых пальто. Он зарывался в этот холодный ворох, даже не снимая пальто и валенки, стуча зубами. И все чаще длинная, пронизанная ледяным холодом ночь превращалась в бессонное ожидание утра – ожидание хлеба. А по телу и по голове беспрерывно ползали мерзкие насекомые-паразиты.
Двадцать первого января в квартире-музее этажом ниже проводились какие-то мероприятия по поводу годовщины смерти Ленина. Петя запомнил этот день, потому что даже не смог принести воды из подвала: температура воздуха опустилась ниже тридцати градусов, и маленькую прорубь намертво сковало льдом. Правда, ее вскоре расчистили, но в тот день пришлось идти на Невку с чайником, и по пути Петя замерз так, что тетка не на шутку испугалась, как бы он не слег с воспалением легких. Но обошлось.
Петя научился-таки есть медленно. Откусывал от хлебного ломтя по крохотному кусочку, растирал языком по нёбу и запивал глотком соленого кипятка. Когда оставалась корочка, старался не жевать ее, а сосать, обмакивая в соль. По вечерам в ожидании ужина он обычно сидел у печки, завернувшись в одеяло и склонившись при тусклом свете коптилки над книгой. В январе он принялся за «Пятнадцатилетнего капитана». Тетка никогда не журила его за то, что не экономит керосин, – чтение для нее было святым делом. Дядя специально для этой цели собственноручно изготовил Пете коптилку помощнее – из баночки из-под горчицы с толстым фитилем в жестяной трубке.
Чтение немного отвлекало от постоянных мыслей о еде, но если в книге попадалось описание каких-то кушаний, становилось просто невыносимо, желудок реагировал болезненными спазмами, и Петя старался поскорее перелистнуть страницу. Но образы еды навязчиво всплывали перед глазами, в голову сами собой лезли воспоминания о каждой недоеденной тарелке супа, о каждой выброшенной корке хлеба или о картофельной шелухе. Когда в руки попадал карандаш, Петя рисовал куриную ножку или котлету. Он даже вспоминал, как отворачивался от бабушкиного рыбьего жира, и корил себя за это. И почему он так не любил манную кашу? Как можно вообще не любить хоть какую-то еду? Сейчас это казалось диким, невозможным. Временами Петя потихоньку отковыривал кусочек обоев и сосал засохший клейстер на изнанке. Было вкусно, но он боялся, что тетя увидит и заругает. А на страницу то и дело падали вши с уже полгода не мытой головы.
Запасы теткиного риса подходили к концу. Ежедневный суп стал все больше напоминать воду, в которой просто помыли посуду, только с лавровым листом. Его запасов, казалось, хватит на сто лет – дядя Вася имел обычай привозить с летнего отпуска целый веник собственноручно срезанных где-нибудь в Абхазии лавровых веток.
В точках отпуска хлеба стали время от времени выдавать «дрожжевой суп» – теплую воду с забродившими дрожжами и солью. За это даже не отрывали карточные талоны. Многих поначалу рвало от этого «супа», но все-таки он спасал от быстро распространяющейся в Ленинграде цинги.
В городе давно не было ни собак, ни кошек. Еще в октябре Петя видел, как ловили голубей и воробьев в сквере на Геслеровском, а сейчас и птиц не осталось. На предприятиях разрешили рабочим брать понемногу промышленное сырье для употребления в пищу, и люди буквально накинулись на техническое сало, вазелин, казеин, глицерин. Костной мукой для изготовления пуговиц и обойным клеем заправляли суп. На олифе и техническом сале жарили лепешки из декстрина с целлюлозой. По мере усиления голода люди были готовы есть все, невзирая на брезгливость и отвращение.