Тридцать первого декабря ужин было решено отложить на как можно более позднее время. Но уже к десяти часам вечера вся семья дяди Васи сидела за новогодним столом – терпеть дольше не было никаких сил. Впервые в жизни каждого из них этот стол был практически пуст. Праздничное угощение состояло из вечерней пайки хлеба, которую тетя Надя выложила на красивое старинное блюдо, небольшой миски со «студнем» из столярного клея и мутноватого «чая» – соленого кипятка, по случаю праздника подкрашенного остатками засохшей губной помады.

Дядя Вася накануне принес откуда-то большую еловую ветку, ее поставили в вазе посередине стола, а тетя прицепила к ней несколько красивых игрушек. Она уже начала было говорить что-то вроде тоста, но тут раздался стук во входную дверь. Василий Васильевич пошел посмотреть и вернулся в компании высокого мужчины в белом офицерском полушубке. Это оказался главный редактор одной из газет, курируемых дядей. Звали его Алексеем Ивановичем. В мирное время он часто общался с дядей, в том числе и не по службе, а теперь командовал партизанским отрядом.

Гость не стал распространяться, каким образом и по каким делам оказался в окруженном городе. Войдя в комнату, он в первое мгновение застыл с выражением оторопи, затем обвел Петиных домочадцев взглядом, полным жалости и скорби. Никому из живущих здесь и в голову не приходило, насколько ужасно выглядит их квартира! Разумеется, они давно привыкли и не обращали внимания на вывороченный паркет, разбитые окна, страшный беспорядок, ворохи одеял повсюду, грязь и смрад. Но гостю даже в слабом свете двух свечей обстановка показалась чудовищной – это было не человеческое жилище, а мрачная полуразрушенная берлога с температурой почти как на улице. Кажется, этот человек только теперь понял, в какую же пропасть были загнаны ленинградцы и при этом оставались людьми.

Алексей Иванович, разумеется, ничего не сказал, только тяжело вздохнул. Он достал из вещмешка банку консервов, несколько больших сухарей и бутылку кагора. Это было поистине царское угощение! Пете казалось, что вкуснее армейской тушенки с хлебом он в жизни ничего не ел. Ему даже налили рюмку вина. От всего этого он едва не терял сознание. Тетя очень переживала и просто умоляла не торопиться, а есть как можно медленнее, лучше с перерывами. Действие жирной пищи на атрофировавшийся желудок могло оказаться губительным. Но все как-то обошлось. Новогодний праздник состоялся, а неожиданные деликатесы помогли хотя бы ненадолго создать иллюзию нормальной жизни.

От «елки» на другой день после праздника начали отстригать кусочки, тетя вываривала их, и получался отменный витаминный «компот» по рецепту Серафимы Михайловны. Между тем самой соседки уже довольно давно не было видно. Доцент Васильев заглянул на минутку и кратко поздравил всех с Новым годом, а старушка-соседка так и не появилась. Тетя Надя заподозрила неладное, пару раз стучалась к ней в комнату, но безрезультатно. При этом из-под двери отчетливо несло лютым холодом. Устроили допрос с пристрастием Васильеву, и тот сознался, что обнаружил Серафиму Михайловну мертвой еще за неделю до Нового года. И не придумал ничего лучше, чем пристроить тело у подоконника в комнате старушки, вдобавок еще приоткрыв окно. Комнату запер на ключ, а по паспорту покойной получил дополнительный блок карточек на январь.

– Ну вы поймите, – оправдывался похожий на скелет доцент, – ей-то уже все равно, а я не сегодня-завтра сдохну! Менять мне нечего, и мыши все повывелись, проклятые… Ноги отказывают, до булочной уже еле доползаю, дрова кончились… Вот, спасибо, Надежда Антоновна кипяточком угощает…

– Морду бы тебе набить, а не кипяточком угощать, – устало сказал дядя Вася. – А еще ленинградец…

Все вместе они стащили завернутый в одеяло труп ко входу в бомбоубежище – на большее сил не хватило. Случившееся не было в последнее время чем-то из ряда вон выходящим. Очень часто люди как можно дольше не регистрировали даже смерть близкого родственника и оставляли труп в квартире, чтобы получать на него карточки. А еще чаще просто не было сил вынести умершего даже в подъезд.

Дядя с тетей корили себя, что почти не интересовались, как одинокая старая женщина сводит концы с концами. Васильев плакал и говорил, что будет делить дополнительную пайку на всех. Лицо Серафимы Михайловны представляло собой обтянутый темной кожей череп. Но при этом сохранило свойственное ей при жизни кроткое спокойное выражение.