На улицах все чаще можно было увидеть трупы. Вначале Петя очень боялся и старался обойти лежащие в сугробах тела подальше, но быстро привык. Во время походов за хлебом или водой ежедневно встречались согбенные фигуры, тянущие за веревку какую-то фанеру, к которой привязан труп близкого человека. Покойников отвозили на районные сборные пункты, там их закидывали в грузовики и отправляли на кладбища. Кузова машин были набиты умершими выше бортов, поверх лежали на брезенте работники похоронных бригад. Из-под брезента, жутко раскачиваясь, свисали руки и ноги.

Все городские кладбища очень быстро переполнились. В очередях говорили, что трупами завалены даже проходы между могилами – хоронить умерших было некому и негде. Над трупами никто не рыдал: на это не было сил – ни физических, ни душевных. Так устроена человеческая психика, что человек приспосабливается даже к самым чудовищным условиям существования – в противном случае люди, наверное, умирали бы от одного лишь непрерывного стресса.

Обстрелы и авианалеты продолжались с прежней частотой и даже стали несколько привычными. Люди становились все больше похожи на зомби. Молчаливые, сгорбленные, перемещались неверной походкой. Некоторые буквально приползали к пунктам выдачи хлеба, держась за стену. У кого-то из открытого рта сбегала слюна на одежду. Лица одних были опухшие, бледносиние, у других – скуластые и темные. Все обвязаны какими-то тряпками, платками поверх пальто и шапок. Все женщины – в мужских брюках. У умерших от голода лица всегда были почти черные.

Пока в семье был хоть один человек, кто мог ходить и выкупать хлеб, остальные, лежачие, были еще живы. Но достаточно было этому последнему перестать ходить или свалиться где-нибудь на улице, на лестнице – очень скоро умирала вся семья.

Однажды, когда Петя шел из булочной, прижимая к груди завернутый в платок хлеб, на него буквально налетела какая-то женщина с безумными вытаращенными глазами. Петя отшатнулся, тетка рванула у него из рук платок, и два кусочка хлеба упали в снег. Женщина тут же упала на них и с каким-то звериным рыком стала заталкивать хлеб в рот, даже не пытаясь убежать. Петя оторопел и не знал, как реагировать. Наконец сообразил, что не стоит дожидаться, пока обезумевшая не отнимет остальное, и бросился наутек.

Другой похожий случай произошел прямо в магазине. С улицы, растолкав очередь, ворвались двое парней лет шестнадцати и схватили с прилавка по целой буханке хлеба. Конечно, они не рассчитывали, что им удастся безнаказанно скрыться, поэтому каждый просто свернулся тут же на полу в клубок, рвал зубами и заглатывал как можно больше, пока присутствующие остервенело били парней ногами, стараясь отобрать хлеб. Закончилось приходом милиции – телефон в булочной работал исправно, а отделение было неподалеку. Избитых налетчиков провели мимо Пети, ему запомнились их совершенно спокойные, даже радостные лица.

Распространился и особый вид уличных грабежей, когда у идущего за хлебом человека под угрозой ножа или просто силой отнимали не деньги, а именно карточки. Это было страшнее, чем обычный гоп-стоп, потому что чаще всего приводило жертву к мучительной смерти от голода: утерянные по любой причине карточки восстановить было невозможно.

Умерших с каждым днем становилось все больше. Трупы просто выкидывали из квартир – во дворы, на помойки, выволакивали в подъезд или в подвал. Там они и лежали всю зиму. В середине декабря было решено отвести под массовые захоронения большой пустынный участок на Пискаревке, но проблему это решило лишь отчасти, потому что могильщиков катастрофически не хватало, даже несмотря на помощь военных. Количество грузовиков, собиравших по городу трупы, тоже было ограничено.

Двадцать четвертого декабря дядя пришел с работы радостный и сообщил, что есть решение обкома с завтрашнего дня увеличить норму отпуска хлеба на 75 граммов иждивенцам и на 100 граммов рабочим. Наутро в хлебной очереди этот слух бурно обсуждался еще до открытия булочной, а после начала торговли это оказалось правдой. Люди чуть не плакали от счастья, несмотря на то, что эти дополнительные крохи по существу мало что меняли в их существовании на грани смерти. Говорили также, что на Новый год будет еще прибавка, а может быть, появится даже белый хлеб.

За день до Нового года неожиданно позвонила бабушка и сообщила, что умер дядя Коля. В последнее время у него на фоне общего истощения открылся туберкулез, а пребывание в сырой выстуженной квартире ускорило процесс. Попрощаться с дядей не удалось, Петя даже так никогда не узнал, был ли он похоронен и где именно. Возможно, этого не знала и его мать. Скорее всего, проводы несчастного дяди Коли, доброго, но слабохарактерного, обиженного на судьбу человека, завершились где-нибудь на набережной канала Грибоедова, близ Исидоровской церкви.