Поскольку канализация не работала, нечистоты выносили в ведре во двор. Их сливали в большой деревянный ящик, обитый железом, который раньше служил в качестве помойки – удивительно, но его не разломали на дрова. Оттуда они понемногу растекались через щели по двору и на морозе превращались в специфический желто-бурый каток. Многие выбрасывали фекалии, завернутые в газетный лист, прямо в форточки. Выносить вонючее туалетное ведро тоже поручалось Пете. Поначалу он чувствовал сильнейшее отвращение и даже стыдился, когда кто-то замечал его за этим делом. Но постепенно пришло безразличие, и опустошение мерзкого ведра угнетало не больше, чем другие бытовые обязанности.
Кроме доставки воды, поиска дров и выноса нечистот Петиной заботой теперь стало и отоваривание хлебных карточек. Тетя еще больше ослабла и старалась без нужды на улицу не выходить. В свободное от готовки время она или дремала, завернувшись в целый ворох одеял, или сидела в тех же одеялах с книгой у единственного не выбитого окна.
За хлебом Петя обычно отправлялся сразу после завтрака. С недавнего времени разрешили получать пайку на день вперед, и все именно так и делали. Иной раз приходилось стоять в уличной очереди по часу и больше. Петя одевался, как для походов за водой, и постоянно держал у носа варежку. Если начинался обстрел или бомбежка, хлебная очередь не разбегалась, люди лишь жались к домам. Порой снаряд рвался в каких-то пятидесяти метрах, чаще всего он попадал в стену дома, оставляя дыру метра два диаметром, а внутри вспыхивало зарево. Удивительно, но никогда не было слышно каких-либо криков оттуда, куда угодил снаряд: видимо, все живое там погибало мгновенно. По улице лишь прокатывалась упругая взрывная волна, и тут же место происшествия застилало горьким дымом вперемешку с поднятыми в воздух массами снега. Хлебная очередь хранила безмолвие, никто не вскрикивал, не ужасался: обессилевшие люди были не в состоянии тратить энергию на эмоции.
Очередь продвигалась медленно, так как продавцы старались очень точно взвешивать несчастные граммы. И еще внимательно проверяли карточки на оригинальность: по городу ходило много подделок. Дядя рассказывал, что недавно было специальное совещание по мерам усиления контроля за изготовлением карточек. Бланки карточек ценились неизмеримо дороже, чем бумажные деньги. Где именно их печатали – держалось в строгой тайне, но дядя-то знал наверняка: кто ж, если не он?
Чаще других в булочной на углу Геслеровского работала хмурая некрасивая тетка в белом фартуке поверх телогрейки. Пете казалось, что она нарочно медленно и уж слишком аккуратно отстригает от карточки маленькие квадратные талончики с датой и весом, еле двигая ножницами в замерзших руках. Потом налепляет отрезанные бумажки в особую тетрадь, а уже потом отрезает и бесконечно перевешивает пайку, подбирая крошки. Пете хотелось крикнуть: «Ну скорей же!..» Запах множества буханок, их вид мутил сознание, слюна переполняла рот, терпеть было просто невыносимо. Но за обвесы, какие-либо манипуляции с весами и даже просто небрежность продавцу грозил расстрел без долгих разбирательств, проверки происходили повсеместно и непредсказуемо. Поэтому всем приходилось терпеть. Стоящие в метре от прилавка громко шмыгали носами, нервно кашляли, теребя в дрожащих руках листки серой бумаги, расчерченные на квадратики на манер календаря. В этих квадратиках была прописана их жизнь. И хотя блокадный хлеб имел мало общего с нормальным хлебом и лишь на сорок процентов состоял из ржаной муки, а на шестьдесят – из смеси жмыха, целлюлозы, соевой муки, отрубей и обойной пыли – вожделеннее и ценнее этого хлеба не было ничего.
Как правило, в пайке имелось несколько маленьких довесков. И однажды, только лишь однажды, по дороге домой Петя не сдержался и съел один крохотный кусочек. Этот еще чуть теплый хлеб в руках как будто на миг лишил его всякой воли, принципов, установок. Он сам направил Петину руку. Петя проглотил этот довесок, почти не жуя, и заплакал. От стыда, от понимания, какое же он ничтожество, предатель и вор. Дома он во всем признался тетке, но та не стала ругать, только посмотрела печальными глазами. Этот хлеб со слезами на морозе на всю жизнь врезался Пете в память. Он корил себя и не мог найти оправдания этому поступку долгие годы.
После похода за хлебом Петя немного отогревался дома и шел за водой – это был обязательный ежедневный рейс, трехлитрового чайника едва-едва хватало на семью на сутки: большая часть на «чай», меньшая на суп, чуть-чуть – чтобы протереть лицо влажным полотенцем вместо умывания. После обеда, пока не стемнело, отправлялся за дровами. Однако в этом деле везло все меньше. И все больше домашней утвари отправлялось в печку. Паркет был уже давно снят со всего коридора, теперь дошло и до комнат. Из дюжины стульев осталось два, в огонь отправился и ломберный столик. С книгами тетка не желала расставаться до последнего, но на другой чаше всех этих материальных утрат была жизнь – ни больше ни меньше. Выбирать не приходилось.
В перерывах между походами, и особенно по вечерам, Петя посвящал время чтению и рисованию – занятиям, которые любил с раннего детства. В сентябре, когда стало известно о закрытии школы, дядя Вася пригласил знакомую учительницу русского языка и литературы немного позаниматься с племянником. Ее звали Антонина Донцова. Среди других пособий она принесла альбом «Развитие речи», состоящий из двух десятков лучших работ ее учеников за прошлый учебный год. Это был сборник «рассказов по картинкам» – популярная в то время методика. Каждый рассказ предваряла вырезанная откуда-то и вклеенная на страницу картинка, были и собственноручно сделанные учениками рисунки. Этот альбом неожиданно натолкнул Петю на другую идею. Он стал создавать нечто вроде комиксов: серии иллюстраций к известным произведениям. Здесь были и басни Крылова, и сказки Пушкина, и рассказы об охоте и рыбалке. Получалось раз от раза все лучше, несмотря на мерзнущие руки, плохое освещение и скудный набор материалов. Возможно, именно тогда Петя впервые серьезно задумался, кем он хотел бы стать. И на первом плане виделась профессия живописца. Он обожал перелистывать многочисленные теткины художественные альбомы с репродукциями художников и мечтал, что после войны поступит в какое-то специальное учебное заведение.
Кроме рисования, Петя практически ежедневно что-то читал. По совету тети принялся за классиков: Островского, Горького. Иногда ходил с Игорем в кинотеатр «Эдисон» на Большом проспекте, недавно переименованный в «Экран», детей пускали на сеанс бесплатно. Это ненадолго отвлекало от мучительных размышлений о еде. В начале декабря перед новой комедией «Антон Иванович сердится» показали в качестве киножурнала выступление Сталина на ноябрьском параде в Москве. Пете вождь показался совсем непохожим на того, чьими портретами была увешана вся страна: очень старым, с морщинистым лицом, дряблым подбородком и мешками под глазами. Разумеется, тогда Петя не мог осознавать, что именно этот человек лично повинен в страшной трагедии его семьи, но смотрел на экран с каким-то странным, ранее незнакомым чувством. В заключение Сталин бодро провозгласил, что враг будет разбит и победа будет за нами. Аплодисментов в зале не последовало. В середине фильма случилась воздушная тревога, всех попросили пройти в бомбоубежище. Потом фильм досматривали. На Петю произвела впечатление дебютировавшая в картине Людмила Целиковская, впоследствии ставшая советской кинозвездой.