Через день поход на рынок повторили, на этот раз удалось разжиться еще четвертушкой хлеба, стаканом грязного пшена и купить за двести рублей пять крупных, но чуть подгнивших картофелин. На этом запасы денатурата кончились, а добыть еще дяде Васе пока не удавалось: за подобными материалами довольно строго следили.
Несмотря на приобретенное на рынке, семье Василия Васильевича с огромным трудом удалось дотянуть до получения ноябрьских карточек. Надежда Антоновна заметно похудела, а Петя, который и так всегда был щуплым, заметил, что с него стала сваливаться одежда. Дядя Вася уже давно ходил на работу пешком, причем ему приходилось преодолевать большие расстояния. Иногда за один день требовалось посетить Смольный, управление на Невском и еще какую-нибудь типографию, а то и две. В очень редких случаях его подвозили на машине: подавляющее большинство чиновников даже высокого ранга перемещались пешком, потому что в городе не хватало бензина для пожарных, милиции и скорой помощи.
Никаких особых привилегий, кроме обедов в обкомовской столовой, дядя Вася не имел. Ему полагалась такая же норма хлеба по карточкам, как рядовому рабочему. Но столовая все-таки здорово выручала, кормили там сносно, давали каши, жиденькие супы и даже иногда что-то мясное. Но уносить что-либо с собой строжайше запрещалось. Несмотря на это, дядя иной раз умудрялся принести в кармане полкотлеты или немного серых макарон в носовом платке. Садился у печки, смертельно уставший, замерзший и сгорбленный, и со слезами на глазах смотрел, как родственники заглатывают эти деликатесы.
В ноябре ситуация с продовольствием ничуть не улучшилась, хотя по радио заверяли, что вопрос будет вот-вот решен на самом высоком уровне. Вообще официальной информации приходилось доверять все меньше, почти вся правда была под цензурой. Вместо важных для ленинградцев известий о реальном положении дел на фронте по радио постоянно выступали какие-то «герои», обязательно коммунисты или комсомольцы, рассказывающие о своих подвигах, которые по сути были заурядными боевыми эпизодами. Без конца слышались многословные рассказы то о каком-то колхознике, который откормил бычка «специально для бойцов Красной армии», то о комсомолке, связавшей три пары носков для советских летчиков. Чрезвычайно долго транслировались концерты классической музыки.
Газеты уделяли оперативным сводкам маленькую колонку – несколько абзацев скупых и смутных сведений. Остальные полосы заполняли пафосные призывы не падать духом, сдавать кровь и все что только можно для фронта. Ленинградцев возмущали и некоторые фотоматериалы, например, много шума наделало фото из цеха кондитерской фабрики, которая, оказывается, исправно работала всю блокаду. Только продукцию ее потреблял строго определенный круг лиц. Впоследствии было дано разъяснение, что фото опубликовано, «чтобы показать советскому народу на большой земле, что в Ленинграде положение не такое уж бедственное». Зачем была нужна такая ложь и «успокоение» населения за пределами блокадного кольца – неизвестно.
Вместе с тем на город стали массово сбрасываться с фашистских самолетов листовки примерно такого содержания: «Жители Ленинграда! Продолжая сопротивление, вы обрекаете свои семьи на гибель. Не верьте наглой лжи ваших комиссаров, требуйте мирную передачу города германским властям. Германия борется не против советского народа, а против Сталина и НКВД. Германцы не тронут мирное население…»
Одну такую листовку Петя как-то поднял на улице и показал дома тете. Он, конечно, понимал, что написанному верить ни в коем случае нельзя, но внутри вдруг дрогнула какая-то маленькая болезненная струнка. И отчего-то вспомнилось о родителях. Тетка бегло взглянула, и лицо ее исказилось.
– Никогда!.. Слышишь? Никогда не смей подбирать это! – выкрикнула она Пете в лицо, яростно скомкала грязно-желтый листок и швырнула в печь.
Петя остолбенел. Никогда тетя Надя не кричала на него так гневно, даже когда он на даче опоздал с речки на целый час к ужину, забыв обо всем из-за невиданного клева. Впрочем, Надежда Антоновна тут же успокоилась, порывисто прижала племянника к себе и прошептала ему в макушку:
– Все будет хорошо. Надо просто еще немножечко потерпеть…
Петя и не догадывался, что не только за хранение, но и даже за чтение таких листовок можно было получить вплоть до высшей меры. Сотрудники НКВД и их агенты-стукачи никуда не делись, и всю блокаду в городе продолжалась охота на врагов народа и шпионов, в процессе которой выполнялись разнарядки по количеству выявленных и расстрелянных, а районные начальники состязались в перевыполнении планов. Но Надежда Антоновна разволновалась скорее не из-за этого, а потому что фашистская пропаганда ей была мерзка сама по себе. Какими бы ни были ее отношения с советской властью, патриоткой России она оставалась до конца дней.
А что касается блокадных судов, они вершились без проволочек и крайне сурово – «по законам военного времени». Например, известен случай, когда уставший после смены рабочий не углядел за печкой, отчего сгорел дом на улице Маяковского. Никаких жертв не было, но человека расстреляли.
С двадцатого ноября норма хлеба по карточкам неожиданно еще снизилась и достигла минимальной: 125 граммов на иждивенца и 250 граммов на работающего члена семьи. На троих с дядей Васей причиталось полкило. По карточкам это стоило пятьдесят копеек. А на черном рынке – рублей двести, а то и триста, но даже за такие деньги хлеб купить было трудно, продавцы предпочитали обмен. При этом изрядную долю в полусырой массе составлял жмых, отруби, соевая мука и просто древесные опилки. Но даже за этим хлебом приходилось подолгу стоять в очередях на лютом морозе, потому что никто точно не знал, во сколько начнется торговля и хватит ли на всех. И вкуснее и вожделеннее этого хлеба ничего быть не могло. Петя, казалось, ощущал его аромат еще метров за двадцать до дверей булочной. А когда выходил и торопливо проходил мимо очередной отоварившийся счастливец, вся очередь непроизвольно поворачивала головы, улавливая ссохшимися ноздрями волну запаха от спрятанной за пазухой пайки.
Есть хотелось постоянно, возможно, еще больше – от сознания, что есть нечего. Все Петины мысли вращались вокруг еды, было крайне сложно сконцентрироваться на чем-то ином. Тетя Надя между тем жестко придерживалась издавна установленного распорядка дня и режима питания. Утро обычно начиналось с «чая». Настоящий чай давно закончился, как тетка ни пыталась экономить, и в качестве утреннего напитка сначала выступал отвар каких-то трав, потом морковных очисток, а потом и просто кипяток. Его тетя немного подсаливала, по совету соседки – получался этакий «физраствор». К чаю прилагался ломтик хлеба – треть дневной нормы. По размеру он был меньше ломтика теперешней стандартной буханки, которые продаются в нарезке. После завтрака Петя почти сразу начинал смотреть на большие напольные часы с маятником в ожидании обеда, который подавался ровно в два часа и состоял из уже традиционного рисового бульона с лавровым листом и такого же ломтика хлеба. Тетка постоянно ругала Петю за то, что он заглатывает суп, не дожидаясь, пока тот остынет, и всю пайку хлеба сразу жадно запихивает в рот.
– Не спеши, хлеб ешь по крошечке. И запивай бульончиком не спеша, по ложке – так сытнее будет.
Но выполнять эти наставления было сложно. Запах еды мутил голову, и все, что подавала тетя, поглощалось мгновенно. Сама Надежда Антоновна старалась есть чинно и постоянно ловила на себе голодный взгляд племянника, уже заглотившего свою порцию, отчего ей становилось неловко. Иной раз она отщипывала кусочки от своей доли хлеба и протягивала Пете. Тот очень смущался, пытался отказываться, но эта борьба с собой продолжалась недолго: соблазн был нестерпим, тем более тетя постоянно уверяла, что при ее комплекции недоедать даже полезно. Хотя сама уже весила едва ли не меньше, чем в пору своей дореволюционной модельной деятельности.
Ужин начинали в восемь. Это, как правило, был главный прием пищи. Меню могло варьироваться: от жареных на олифе лепешек, в которые шло все, что можно было условно назвать съедобным и истолочь, – до нечастых сюрпризов в виде контрабандой вынесенной дядей из обкомовской столовой вареной перловки, моркови или даже сосиски. На ужин съедали оставшуюся треть дневной нормы хлеба.
Запросы менял на рынке росли ежедневно. За обручальное кольцо можно было разжиться стаканом манки или небольшим куском сливочного масла. Стакан сладкой земли из-под сгоревшего сахарного склада стоил сто рублей. За тетину артистическую горжетку из горностая дали полкило хлеба.
– У продавщицы в сумке было целых три буханки… – растерянно рассказывала Надежда Антоновна, вернувшись с Дерябкиных рядов. – Интересно откуда?..
Однажды вечером в дверь постучали. Надежда Антоновна взяла коптилку и зашаркала по длинному коридору. На темной площадке стояла какая-то женщина, замотанная в кучу платков, так, что даже лица было не рассмотреть. Она сразу забормотала скороговоркой:
– Дуранда сладкая, питательная, меняю на хлеб-крупу-сахар-картошечку, что дадите из продуктов, люди добрые…
Она приоткрыла сумку, буквально набитую толстыми темными пластами. У Пети, который выглянул на лестницу вслед за тетей, сразу свело слюнные железы, он не мог оторвать глаз от сумки. О хрустящих прессованных жмыхах в последнее время уже мечталось, как о недоступном деликатесе. Тетка чуть помялась, затем прошла в комнату и вернулась со стаканом риса. Торговка мигом ссыпала его в свой мешочек и вытащила из сумки здоровенную и толстую плитку темно-коричневого цвета.
– Столько хватит, хозяйка?
Тетя Надя быстро смекнула, что на Дерябке за стакан риса дали бы от силы половину такой плитки, и одобрительно закивала. Продавщица сунула ей дуранду и проворно затопала вниз по лестнице, быстро скрывшись во мраке.
На кухне при свете керосиновой лампы дуранда показалась темнее, чем обычно. Но на рынке встречались плитки совершенно разного цвета – от темно-бежевого до буро-серого, потому что дуранду прессовали из разного сырья и на разных фабриках. Так что и коричневый цвет не насторожил. Тетка отколола тесаком маленький кусочек с угла плитки и дала на пробу Пете, тот с жадностью принялся сосать и жевать. Но через несколько секунд замер, удивленно вытаращив глаза, и стал искать, куда бы плюнуть. Во рту мерзко скрипело горькое крошево с привкусом навоза.
– Тетя Надя, это… Это не оно! Я не знаю, что это, это гадость какая-то… – оправдывался он.
На кухню зашел доцент Васильев. Пощупал «дуранду», понюхал, покачал головой.
– Вот подлые люди! Это ж обычный торф. Только запрессован по-хитрому.
Соседка Серафима Михайловна принесла чашку отвара из еловых веток и протянула Пете. Этот кислый отвар ему показался вкуснее любимого лимонада «Дюшес». Особенно после торфяной «дуранды».
– Пей-пей, – говорила тетя. – Там витамины!
Позже та же соседка научила Петю делать «пирожное»: намазывать на корку хлеба немного горчицы и еще посыпать солью. Таким лакомством Петя обычно завершал вечернюю трапезу. Потом скрупулезно собирал со стола мельчайшие крошки, запивал все «чаем» и сразу заваливался спать, чтобы максимально сохранить в себе тепло. Но чувство голода удавалось обмануть совсем на короткое время. Оно следовало за Петей в постель и мучительно грызло кишки, раздражаемые соленым кипятком.