Осень сорок первого в Ленинграде выдалась необычно холодной. С октября начались устойчивые заморозки, а в середине месяца выпал снег, который уже не таял до весны. На праздник Седьмого ноября было минус десять, а через месяц ночные температуры упали до неслыханных для этого времени двадцати пяти градусов мороза.

Остро встала проблема дров. Центрального отопления, горячей воды и газа в квартире изначально не было – как и практически во всех ленинградских домах. До войны тепловые сети находились в зачаточном состоянии, обслуживали всего около тысячи городских объектов – в основном больницы, бани, правительственные и общественные учреждения. Обычные люди нагревали воду дровяными колонками, комнаты отапливали буржуйками, голландками или каминами, а пищу готовили на дровяных плитах, керосинках и примусах. Газовые плиты были редчайшей новинкой, да и с приобретением баллонного газа имелись сложности. Так что люди и не очень-то стремились обзавестись дорогостоящим новомодным оборудованием, полагая, что хорошо проверенные традиционные плиты и колонки гораздо надежнее. А электрообогреватели иностранного, а именно немецкого производства использовались, по слухам, только в номерах «Астории» – это была совсем уж запредельная роскошь.

Дров требовалось много. Обычно запасы делались на всю зиму в сентябре, дрова приобретались по разнарядкам, завозились грузовиками и складировались в подвалах или в дровяных сараях во дворах. Но в этом году война нарушила привычный уклад и в этой сфере, городские службы были не в состоянии обеспечить всех в нужном объеме. А ранние холода резко изменили обычный режим потребления. В конце октября дровяной чуланчик при кухне в квартире Надежды Антоновны опустел. Она попросила племянника натаскать поленьев из дровяника в подвале и очень удивилась, когда Петя принес всего четыре охапки и сообщил, что больше в их отсеке ничего нет.

Петя начал ежедневные рейды по окрестностям в поисках какой-то древесины. Увы, в этом занятии у него обнаружилось множество конкурентов. Удивительно, как он раньше не обращал внимания, что куда-то исчезли все деревянные заборы, скамейки с улиц и даже перила парапета с набережной Карповки, сделанные из толстого деревянного бруса.

Напарником в поисках стал живший в соседнем доме Игорь, годом постарше Пети. Он предложил отличную идею: вытаскивать деревянные конструкции из разрушенных домов. Но даже вдвоем это было делать очень непросто и опасно. Тяжелые обледенелые обломки балок и половые доски были неподъемными, а все, что полегче, уже кем-то растащено. Иногда им везло, и удавалось набрать паркетин или выломать уцелевшую деревянную раму. Чтобы подобраться к ней, приходилось карабкаться по обломкам шатающихся разрушенных стен, иногда на верхних этажах. Игорь ловко орудовал отцовской монтировкой, а Петя – выданным теткой гвоздодером. Но с каждой вылазкой им приходилось все больше отдаляться от дома, а конкуренция с местными «заготовителями» становилась все острее, доходило до стычек. В одном из домов Игорь чуть не сорвался в разрушенный пролет, а в другом Пете отдавило ногу тяжелым обломком.

Довольно быстро все доступные запасы древесины в разрушенных домах района иссякли: желающих было слишком много. Когда бомба попадала в какой-то дом, стоило лишь чуть остыть пожарищу, туда устремлялся поток охотников за оставшимся топливом. Вряд ли это можно было назвать мародерством: люди боролись за свою жизнь. Порой Петя с завистью поглядывал на пару женщин, споро распиливающих двуручной пилой мощные балки и половые доски. У них с Игорем такого инструмента не было. Удавалось иногда разжиться обломками мебели, остатками паркета или не замеченной другими под снегом небольшой доской. Удивительно, но городские и особенно парковые деревья сразу стали негласным табу для охотников за дровами. Конечно, бывало, что кто-то обламывал небольшие ветки, но ни в Михайловском, ни в Летнем саду, а также на Марсовом поле ни одно дерево за всю блокаду не было срублено!

Дома Петя замерзшими руками с помощью ножовки и большого тесака разделывал на кухне добытую древесину и топил печку в самой маленькой комнате, куда они все трое уже давно съехались. Хорошо, что хоть газеты дядя приносил регулярно, но их хватало только на растопку. Удавалось довести температуру в помещении еле-еле до плюсовой, из-за чрезмерно высоких потолков комната никак не хотела прогреваться. К тому же тепло быстро улетучивалось через щели в забитых фанерой окнах – несмотря на то, что Надежда Антоновна старательно уплотняла проемы всевозможными тряпками. Чтобы не топить еще и кухонную плиту, тетка умудрялась кипятить воду в печке. Но для приготовления нехитрой еды все равно использовала керосинку, хотя керосин был чуть ли не на вес золота.

Бывали дни, когда абсолютно никаких дров найти не удавалось, и тогда в печку отправлялись сначала табуретки, затем стулья, потом паркет из дальней части коридора, а дальше – журналы и книги… Тетя Надя довольно спокойно отдавала огню предметы мебели, но когда доходило до печатных изданий, даже вроде бы совсем ненужных, ее лицо искажала гримаса боли. Иногда Петя бросал на угли мелкие кусочки зажигательных бомб, и те вспыхивали, освещая комнату ослепительно-белым светом.

Соседи по квартире как-то незаметно сменились. Сотрудник Русского музея еще в августе уехал вместе с эвакуированной экспозицией в Горький. Актриса тоже куда-то исчезла, а вместо них в свободных комнатах поселились художник Завьялов с мамой и доцент Политеха Васильев с совсем молоденькой женой Светой. Петя слышал, как тетя с дядей говорили, что Света – его студентка. Художник сразу ушел на фронт, осталась его мать Серафима Михайловна, тихая улыбчивая старушка.

С каждым днем блокады ситуация в городе ухудшалась. Начались отключения электричества в жилых домах. Для домашнего освещения придумали использовать коптилки – пузырьки с горючим и фитилем, они были экономичными. Большим дефицитом стали спички: все спичечные фабрики оказались на оккупированных территориях. Зажигалки неимоверно подорожали, а курильщикам приходилось пользоваться древним приспособлением – огнивом.

Но самой серьезной из проблем осажденного города была катастрофическая нехватка продовольствия. Первое время продукты по карточкам можно было приобретать в любых магазинах. В начале сентября дневной рацион еще мало отличался от довоенного, но ближе к концу месяца продовольствия стало ощутимо не хватать, везде образовывались большие очереди. С октября нормы хлеба по карточкам были урезаны сразу вдвое: до 400 граммов рабочим и 200 – детям и иждивенцам. Остальные продукты – крупы, жиры, сахар – стали практически недоступны в магазинах, хотя карточки на них по-прежнему выпускались. В городе начался массовый голод.

С некоторого времени каждая семья была прикреплена к определенной торговой точке по месту жительства, чтобы избежать хаоса и излишней толкучки при отоваривании карточек. Но все равно терзаемые мучительным голодом люди выстраивались в очереди у магазинов еще с ночи, желая в первых рядах получить свою пайку и в страхе, что на всех не хватит. Мгновенно образовался черный рынок продовольствия, но там в основном процветала не продажа продуктов за деньги, а обмен на ценные вещи.

Надежда Антоновна с Петей отоваривались в помещении булочной на углу Ленина и Геслеровского. Окна всех работающих магазинов были снаружи заколочены досками и кое-где еще дополнительно заставлены штабелями ящиков с землей и песком. Внутри всегда было сумрачно, горела лишь слабенькая лампочка у весов на прилавке, а когда электричества не стало – керосиновая лампа или коптилка, при тусклом свете которой продавец скрупулезно, до грамма отвешивал норму, манипулируя с довесками.

Надежда Антоновна была по природе довольно беспечной и никогда не создавала дома каких-либо запасов продуктов или хозтоваров. Но буквально накануне введения карточной системы по какому-то наитию, ни с того ни с сего, купила десятикилограммовый мешок риса. С наступлением тяжелых голодных дней дядя «позаимствовал» в переплетном цеху несколько плиток столярного клея. Тетка разрубала окаменелые брикеты на кубики, размачивала, отфильтровывала всякий мусор и варила «бульон» с добавлением пары ложек риса из того самого спасительного мешка, лаврового листа и нескольких горошин черного перца. По комнате распространялся поистине волшебный запах! Петя с нетерпением ждал готовности блюда, глотая слюну. К «супу» прилагался кусочек хлеба. Надежда Антоновна, любительница пунктуальности, аккуратнейшим образом делила дневную норму на три части для каждого члена семьи и запрещала съедать хлеб в неурочное время. «Бульон» подавался строго в два часа дня – по довоенному расписанию.

Несмотря на постоянный нестерпимый голод, Пете приходилось придерживаться режима – тетя даже сейчас не отступала от своих правил и не делала поблажек.

Где-то в середине октября у Надежды Антоновны украли все карточки на месяц. Видимо, кто-то на выходе из темной булочной залез к ней в сумку. Это был тяжелый удар, совсем без хлеба было явно не протянуть. Теперь, чтобы хоть как-то продержаться до получения ноябрьских карточек, необходимо было идти на Дерябкин рынок. Так называли толкучку в районе дома 54 по Малому проспекту, где еще до революции существовал известный рынок купца Дерябкина. Теперь здесь обитали спекулянты, мародеры и другие темные личности, у которых можно было разжиться продуктами неизвестного происхождения: крупой, сахаром, маслом и даже чем-то мясным. Но в первую очередь, конечно, хлебом. Причем деньги продавцы старались не брать, а если и брали, то цены были немыслимыми. В основном требовали взамен ювелирные изделия, добротную одежду – особенно меха и кожу, и другие ценные вещи. Спросом пользовался алкоголь и табак. Здесь же заключались сделки об обмене на продукты дорогой мебели и антиквариата. Дерябкин рынок и подобные ему в других районах города для многих ленинградцев были последним шансом на спасение от голодной смерти.

Дядя принес из какой-то подведомственной типографии бутылку синего денатурата – смеси этилового спирта с керосином и метанолом. Эту жидкость использовали для промывки печатных машин, но было и немало желающих принять отраву внутрь. Тетя Надя проявила необычную для нее практичность, разлив литровую бутыль по небольшим шкаликам. Три взяла с собой. Потом Петя видел, как она достала из шкатулки и припрятала где-то в глубине декольте нечто, завернутое в носовой платок. Тощая пачка денег была засунута во внутренний карман пальто, после некоторых раздумий прихваченный еще булавкой.

Рынок был переполнен людьми, причем они четко делились на две категории по внешнему виду. Те, кто принес сюда, возможно, последние сколько-нибудь ценные вещи, были похожи на скелеты с обтянутыми темной кожей лицами, замотанные невесть в какие тряпки. Среди них выделялись вполне упитанные продавцы в добротных полушубках и валенках. Тетка без труда вычислила пару одетых в полувоенную форму небритых мужичков с бегающими глазами – такие как раз и были основными потребителями спиртного. Отчаянно торгуясь, Надежда Антоновна выменяла на один флакончик двести граммов хлеба, на другой – пять кусочков сахара, а на третий – плитку дуранды почти на полкило. Так назывался прессованный подсолнечный или конопляный жмых. В первое время его продавали по карточкам, но вскоре по неизвестной причине это прекратилось, и дуранду можно было только выменять на рынке.

Тетка страшно радовалась «добыче», а Петя от одного запаха чуть не терял сознание. Он растолок часть дуранды в ступке, замешал на воде, а потом из этого «теста» они с тетей пекли в печке маленькие лепешки на технической олифе. Кусочки дуранды было вкусно и просто так сосать, у Пети она почему-то ассоциировалась с халвой, вкус которой уже совсем забылся. А к вечернему морковному «чаю» ему было выдано полкусочка рафинада. Петя выпил буроватый кипяток, а сахар положил за щеку, только когда уже лег спать – как всегда, в двух свитерах, теплых штанах и шерстяной шапке. Сразу стало невыразимо уютно и легко, как бывало в родном доме, в своей кроватке, рядом с мамой и папой. Петя уснул крепким безмятежным сном, едва сахар рассосался во рту.