Все радиоприемники были изъяты у населения в первые же дни войны. Их принимали на специальных пунктах, а после войны вернули владельцам – если было кому возвращать. Василий Васильевич тоже сдал свой дорогостоящий аппарат «СИ-235» – в корпусе из зеленой лакированной фанеры, с двумя диапазонами приема. Осталась только черная кухонная «тарелка». Именно оттуда восемнадцатого июля прозвучало объявление о введении карточек на продукты, одежду, обувь и мыло. За блок карточек брали символическую плату десять копеек – меньше, чем стоил проезд на трамвае.

Сообщения по радио о происходящем на фронте были очень скудными, но тревожными. Враги все ближе подбирались к городу. Красная армия несла большие потери, в тяжелейших боях уступая неприятелю район за районом. В течение июля и августа авианалеты происходили сначала примерно пару раз в неделю, потом чаще. Но пока затрагивали в основном южную часть города. Все начиналось с завывания уличных сирен, потом диктор объявлял: «Граждане! Воздушная тревога!» Затем сигнал метронома, который транслировался уличными громкоговорителями постоянно, начинал стучать вдвое чаще. По окончании налета раздавались звуки горна и сообщение: «Отбой воздушной тревоги».

В городе гибли люди, рушились дома, но это было где-то далеко от Петроградской стороны. Здесь, на самом севере Ленинграда, казалось, что город живет обычной жизнью. Только на улицах было непривычно мало народа, несмотря на пору летних отпусков и каникул. Ощутимых проблем с продовольствием не наблюдалось, карточки пока еще воспринимались как некая формальность.

Петя быстро освоился на новом месте. Тетя Надя беспрепятственно отпускала племянника гулять одного, но с условием обязательно бежать домой или в ближайшее укрытие при воздушной тревоге. Он изучил все окрестные дворы, познакомился со сверстниками. Погода стояла теплая и солнечная. С голубых тележек на колесах торговали мороженым: как правило, это были две круглых вафельки, а между ними – ложка пломбира. Повсюду привычные ларьки с газировкой, много кондитерских, где продавали любимые Петины булочки в шоколадной глазури и пирожные. Работали кинотеатры, ходил городской транспорт.

Однако ситуация ежедневно ухудшалась. Школа номер 55 на Левашовском, в которую Петя должен был пойти первого сентября, перестала существовать: ее спешно переделали под госпиталь, куда в огромных количествах свозили раненых с Ленинградского фронта. Четвертого сентября немцам удалось приблизиться к Ленинграду на расстояние полета пушечного снаряда, и начались регулярные артиллерийские обстрелы. Повсеместно открывались бомбоубежища, на улицах оперативно развешивали указатели, как пройти к ближайшему укрытию. Появились трафаретные надписи на фасадах домов: «Эта сторона улицы при артобстреле наиболее опасна».

Василий Васильевич по долгу службы постоянно бывал в Смольном. Однажды он предложил и Пете побывать в штабе революции. Петя хорошо запомнил, что это было шестого сентября, в субботу. К историческому зданию, где размещались горсовет, горком и обком партии, подъехали на дядиной служебной машине рано утром. Едва остановились у ворот, рядом затормозил черный блестящий «ЗИС» с красным металлическим флажком на капоте. Из него вышел человек, которого Петя сразу узнал по газетным портретам – Клим Ворошилов. Ни с кем не здороваясь, он размашистым шагом направился к проходной в сопровождении двух военных. Дядя намеренно приотстал и шепнул, что вчера Климента Ефремовича назначили командующим войсками Ленинградского фронта, и вот теперь-то мы дадим фашистам прикурить.

Петя восторженно смотрел вслед легендарному маршалу, и ни ему, ни дяде не могло тогда прийти в голову, что этот человек поставил свою подпись под расстрельными листами на 18 000 человек, среди которых был и Петин отец. А всего через неделю Ворошилова, как не справившегося с обязанностями на посту командующего фронтом, заменили генералом армии Георгием Жуковым.

Сам Смольный больше понравился Пете снаружи. Внутри оказались мрачные коридоры с голыми стенами и скрипучими полами, заполненные торопливыми людьми, бесконечная вереница неуютных комнат с высокими потолками, печками-буржуйками и окнами без занавесок. В каждом помещении было битком народу, все наперебой говорили на повышенных тонах, трещали пишущие машинки, звонили телефоны. Множество столов с кипами бумаг и старинных шкафов, казалось, нагромождены хаотично, как бы временно. Стены увешаны картами и плакатами вперемешку с непременными портретами Ленина и Сталина. Обстановка производила впечатление какого-то нервозного сумбура, из-за многих дверей доносились крики и брань.

Петя провел в Смольном несколько часов, ни на шаг не отставая от дяди, который деловито ходил по кабинетам, получал, подписывал и передавал какие-то бумаги, звонил по телефону, разговаривал с разными людьми. Портреты некоторых из них Петя видел в газетах, но фамилий не вспомнил. Все обращали на Петю внимание, некоторые улыбались, трепали по голове. Напоследок дядя завел Петю в большой и очень красивый зал с белыми колоннами и замысловатыми люстрами, похожий на концертный. Только сцена была без занавеса, и на ней стоял длинный стол, покрытый красной материей, и трибуна с серпом и молотом.

– Здесь-то Ленин и объявил о революции! – торжественно сообщил дядя. – И все наши вожди здесь выступали и выступают. А может, и ты с этой трибуны будешь речи говорить когда-нибудь? – Дядя хитро прищурился, но тут же посерьезнел. – Только сначала надо с немцами расправиться…

Восьмого числа кольцо блокады замкнулось, и в тот же день произошел небывалый по масштабам налет фашистской авиации. Незадолго до захода солнца тишину в квартире нарушил вой сирен воздушной тревоги, на фоне которого вскоре послышался низкий нарастающий гул. Задрожали стекла. Петя выглянул в окно, и тут солнце как-то резко померкло: из-за дома, с западного направления, в небе показалась целая армада самолетов. Они летели довольно медленно, плотными рядами, перекрывая черными фюзеляжами солнечный свет. Гул уже перешел в рев, в доме все завибрировало.

Загрохотали зенитки сразу нескольких ближайших батарей, от лающего звука выстрелов закладывало уши. Если присмотреться, можно было увидеть, как снаряды рвутся в воздухе в клочья, не достигая цели. Самолеты продолжали движение в сторону центра города, словно не замечая суматошной пальбы противовоздушной артиллерии. С неба сыпались какие-то мелкие предметы, и там, куда они падали, вспыхивал яркий белый огонь, похожий на бенгальский, от его искр быстро загоралось все вокруг. Это был первый случай бомбардировки Ленинграда зажигательными бомбами, которые сразу прозвали «зажигалками». В результате в городе вспыхнули сотни пожаров.

Самолеты исчезли из поля зрения, а вскоре откуда-то издалека донеслись звуки мощных взрывов – такого Пете еще не приходилось слышать. Тетя оттащила его от окна, усадила на диван и обняла. Обоим было страшно.

Через несколько часов пришел мрачный и усталый дядя. Он рассказал, что сегодня бомбовыми ударами были полностью уничтожены Бадаевские продовольственные склады у Московских ворот, сильно поврежден Московский вокзал и разрушена городская водонапорная станция. Большие территории окутаны едким дымом пожаров: горят жилые дома, деревянные мосты. Люди задыхаются, многие остались без крова. Петя слушал эти новости как страшную сказку. А обычно внешне бесстрастная Надежда Антоновна тяжело дышала, прижав ладонь к груди.

На следующий день Петя с тетей отправились отоваривать карточки. На Петроградской никаких видимых повреждений не наблюдалось, но очередь у магазина оказалась гораздо больше обычной. Какая-то бабулька громко голосила:

– Господи, вот горе-то! Весь хлебушек, все запасы наши на Бадаевских сгорели подчистую! Что ж делать-то теперь?! Ведь с голоду помрем…

Откуда-то вынырнул милиционер и под локоть выволок тетку из очереди.

– Сейчас ей пропишут за паникерство, – не без удовлетворения прокомментировала тетя Надя. – Ты же помнишь, что вчера дядя сказал? Главные запасы в других местах хранятся, а сгорела самая малость, не больше двадцатой части. Конечно, все равно жаль, но проживем как-нибудь…

Действительно, основные объемы муки находились на мельнице имени Ленина и на комбинате имени Кирова. Но в сознании ленинградцев пожар на Бадаевских складах зафиксировался как главная причина последующего голода.