– Сегодня меня завтрак особенно радует, – доверительно сообщил Артем, набросав в тарелку с молочной овсяной кашей свежие клубнику и голубику. – Тут, главное, не сварить ягоды. Каша горячая, и если все это перемешать, то ягоды превратятся в невкусную массу. А они должны быть прохладные и сохранять вкус свежести.

Артем взглянул на постящегося дьякона Ованеса, его скромную овсянку на воде с бездрожжевым лавашом – и смутился.

– Приятного аппетита, – с улыбкой сказал дьякон Ованес. – Вы не стесняйтесь, ешьте. Вы меня нисколько не раздражаете, наоборот. Бог дает нам пищу, и если это в радость, то нет ничего плохого, что вы делитесь этой радостью, вашими позитивными эмоциями.

Воодушевленный добрым напутствием, Артем прошелся вдоль блюд шведского стола, выбрал для утреннего кофе сопровождающих: сладости – гату и вишневое варенье, вернулся к столику у того же панорамного окна. Утро с его сегодняшней щедростью на солнечный свет радовало глаз голубым небом на фоне сказочно красивой горной долины.

Артем уже успел рассказать дьякону Ованесу подробности вчерашней сделки с обществом тайных судей.

– Вы не переборщили с условиями? – с нотками тревоги в голосе спросил дьякон Ованес. – Все-таки не стадо овец попросили, а миллионы долларов. За такие деньги, сами понимаете…

– Ерунда, – отмахнулся Артем. – Они что десять миллионов, что один не дадут. Веревку на шею, ножик в дерево, как с этим несчастным Акопом или как бишь его…

Он откусил кусочек свежей гаты, этого сладкого свернутого коржа с маслом и сахаром, и, демонстрируя восхищение, закатил глаза. Вспомнив, как только что говорил о казненном человеке, снова смутился.

– Простите, – Артем потупил взгляд и принялся за кофе. – Я к тому, что эти люди не намерены платить, потому что живой я для них ценности не представляю. Это во-первых. А во-вторых, если бы я не торговался, они бы не поверили. Они знают, что меня не удивляют такие цифры гонорара, среди моих клиентов есть люди, у которых имеются состояния, позволяющие платить подобные суммы адвокатам просто за судебный спор о разводе с женой. А тут артефакт библейского масштаба и исторического величия.

– Вам виднее, – согласился дьякон Ованес.

Через полчаса, посчитав несколько поворотов по горной дороге на вызванном местном такси, оказавшимся вполне приличным внедорожником, они прибыли в село Гош. Маленькая асфальтированная площадка в окружении нескольких десятков одно- и двухэтажных каменных домов, приютившихся между лесистыми горами, служила и центральной площадью села, и автостоянкой, и туристической меккой с расположенными на ней лавчонками и магазинчиками. На холме, куда проезд был перекрыт металлическими ограждениями, возвышался средневековый храм с четырьмя традиционными башенками, увенчанными крестами.

– Предлагаю машину не отпускать, – поделился Артем мыслями. – Уж больно приличная попалась, не обеднеем, если заплатим за ожидание?

Дьякон Ованес согласно кивнул и поговорил с таксистом. Тот явно обрадовался и тоже радостно закивал.

Вышли из машины, двинулись в сторону храмового комплекса. Дьякон Ованес шел медленно, останавливаясь каждые несколько шагов, прикладывал руку ко лбу, всматривался в горный пейзаж и действительно сказочный храм на его фоне.

– Красиво, – сказал Артем, как бы соглашаясь с невысказанным мнением дьякона Ованеса.

– Да, – задумчиво ответил тот. – Но я не о том подумал. Этот холм и храм на вершине… Очень напоминают мне один случай из моей службы войсковым капелланом…

– Кстати, вы обещали рассказать, да все недосуг, – напомнил Артем. – Расскажете?

Дьякон Ованес поколебался несколько секунд, остановился и снова приложил ладонь ко лбу, всматриваясь в храм.

– Я как-то со службой перед праздником объезжал линию фронта. Благословлял солдат, подарки раздавал, в общем, делал то, что должен делать священник в армии. Солдаты на передовой особенно нуждаются в общении с Богом, они жизнью рискуют каждый день. Как закончил, пошел я в ближайшее село, точь-в-точь как это. И храм на холме. Местный батюшка попросил помочь со священнодействием, война же, дел накопилось, прихожане просят, а священник там один, пожилой уже человек. Иду я по дороге, она так же вьется вокруг холма. Думаю, что я время буду терять? Срежу путь, пройду напрямую, холм некрутой, я – здоров и полон сил. Пошел. Прошел метров двести, слышу, с дороги мне кричат. Обернулся, стоит военный джип, ребята наши руками машут: «Батюшка, стойте! Вы на минном поле! Взорветесь!» Никогда мне не было так страшно. Остановился, стою, боюсь шаг сделать. Солдаты кричат что-то, а я уже не слышу, в ушах – вата, ноги отказали, коленки дрожат. Поднимаю глаза к небу, а погода была – вот такая же, солнечная, тепло, красота вокруг неописуемая. Каждый звук слышу, шелест каждой травинки, каждую птицу, пчелу, мошку летящую… Думаю, как же Всевышний все так красиво создал, чтобы этой красоты я лишился по своей глупости? И вдруг чувствую: ничего со мной не случится. Не может Бог меня просто так взять и забрать к себе сегодня, не для этого я здесь, не мой это день. Чувствую, понимаете, спасет он меня. У меня под рясой ремень, на ремне армейский штык-нож… Да, я знаю, не смотрите так, священникам нельзя носить оружие, но меня перед выходом замполит просто заставил взять. На, говорит, батюшка, возьми на всякий случай, это не оружие, это – инструмент. Может пригодиться, война все-таки, мы на передовой… Понимаю, не просто так это было, спасал меня Всевышний. Я вынул штык-нож и им, как саперным щупом, начал прощупывать почву каждые десять сантиметров перед собой. Ткну в землю, передвинусь; снова ткну, снова на полшажка вперед. Так и вышел на дорогу. Меня потом в полку ребята стали считать святым. Все про этот случай узнали, приходили из других подразделений, благословение получали, крестики нательные святили.

Артем слушал с интересом, живо представляя дьякона Ованеса на холме, согнувшимся до земли, со штык-ножом в руках.

– Не было ли тут гордыни, дьякон Ованес? – Артем решил спросить откровенно, уж больно показался рассказанный случай уникальным. – Ведь можно было остаться на месте, подождать саперов, наверняка солдаты вызвали по радиостанции. А вы так уверовали в себя, что искушали Господа. А ведь вроде сказано в писании, не искушай Господа Бога твоего…

Дьякон Ованес задумался на минуту. Видно было, он не ожидал такого вопроса и сам его себе никогда не задавал.

– Нет, Артем, не было, – он сказал это твердо, без тени сомнения, явно проанализировав и вспомнив пережитое. – Мне не пришла в голову мысль о саперах, я ж говорю, я даже не слышал, что мне солдаты кричат. Может, они и кричали про саперов, но я точно помню одно чувство – со мной ничего не случится, я не думал о том, что искушаю Господа, я точно знал: должен делать вот так! Он меня вел и вывел, в этом я уверен. Но, конечно, искушение было бойцам рассказать про силу веры, что я, конечно, делал, но… Главное, что я говорил: братья мои, недостаточно одной веры, я вышел из опасного места, потому что нас ведь тоже учили, как действовать на минном поле. Не Бог же мне подсказал, как использовать штык-нож, меня этому научили в армии. Именно это я и говорил солдатам.

– На Бога надейся, а сам не плошай, – согласился Артем известной поговоркой.

Они поднялись на уровень главного входа в храм, к которому вела выложенная бетонной плиткой дорожка. Ее современная серость странным образом гармонировала с бурыми оттенками каменных стен монастыря, изъеденными шрамами истории. Казалось, маленькая волнистая узорами плитки речушка впадает в море многовековой мудрости храма, в глубине которого прячется сама вечность.

Храмовый комплекс Гошаванка оказался совсем небольшим и не огражденным внешними стенами, кроме как сельскими домами, горами и бездонным небом. Слева от входа гостей встречал бронзовый монах, сидящий на резном стуле. В левой руке священника Артем разглядел навсегда застывшие в металле лекарские средневековые весы.

– Это, я так понял, Мхитар Гош? – кивнув в сторону памятника, спросил Артем. – Весы – символ правосудия.

Он подошел ближе.

– Верно, – ответил дьякон Ованес. – Памятник установлен 10 лет назад, к 800-летию со дня его смерти.

В это время со стороны храма к ним незаметно приблизился невысокий священник с окладистой бородой, густыми бровями и удивительно яркими и умными глазами.

– Отец Тадеос, – представился он, пожал руку Артему, приобнял дьякона Ованеса. – Я настоятель монастыря Гошаванк. А это – его основатель, Мхитар Гош.

Отец Тадеос с благоговением посмотрел на отлитого в бронзе давнего предшественника.

– Артем – адвокат из Берлина, – представил Каховского дьякон Ованес. – Ему, конечно, будет интересно узнать о великом учителе побольше.

Артем кивнул.

– А вы в какой отрасли права специализируетесь? – поинтересовался отец Тадеос.

– У меня широкий профиль: я веду и гражданские, и семейные дела, и иногда уголовные, если они связаны с цивилистикой. В общем, интеллигентный вид преступности: взятки, мошенничество, злоупотребления разного рода. Общеуголовные дела – не моя специализация.

Священники улыбнулись.

– Гош, или, в переводе, «редкобородый», – видите, на памятнике он совсем без бороды и усов, был и литератором, и юристом, и преподавателем. Примерно в 1184 году Гош, будучи приближенным к армянской духовной и политической элите, поселился в монастыре Гетик. В конце XII века в результате сильного землетрясения церковь была разрушена, и он попросил у князя Закаряна другое место, где и возвел новую, которую назвали Нор Гетик – Новый Гетик. Здесь Гош преподавал, здесь умер и похоронен на краю сельского кладбища.

Отец Тадеос медленно двинулся в сторону главного входа в храм, приглашая следовать за ним.

– Он говорил: «Создатель сотворил человеческое существо свободным, зависимость же от господ возникла из-за нужды в земле и воде». Как известно, в античности и Средневековье закон защищал права не человека вообще, а конкретной личности, в зависимости от его социального положения. Но Мхитар Гош наделил в своем судебнике всех подданных государства равенством перед законом. Представляете? Это было на 30 лет раньше издания Великой Хартии вольностей в средневековой Англии!

– Да, тут, я уже понял, много чего случилось задолго до того, что принято считать достижениями современной мысли и цивилизации, – сказал Артем. – Просто армяне не проявили чудеса маркетинга, чтобы продать это человечеству.

– Мы добрый народ. Мы можем продать только что-то материальное. Но духовное мы дарим, – согласился отец Тадеос. – Кстати, если уж на то пошло, я приведу примеры новелл от Мхитара Гоша. Напоминаю, это XII век! Вот…

Отец Тадеос достал из кармана подрясника смартфон и открыл какое-то приложение.

– Батюшка часто проводит экскурсии, потому во всеоружии, – объяснил дьякон Ованес, смеясь.

Артем уже давно краем глаза заметил у левого крыла главного храма странную парочку: мужчину и женщину. Она якобы позировала, он делал вид, что фотографировал. Наигранность их поведения была видна невооруженным взглядом, люди не были похожи на туристов, внешний облик и одежда скорее указывали на местное проживание.

– Вот, например, из сферы защиты трудовых прав, – сообщил отец Тадеос, найдя подходящую цитату. – «Если кто из господ безжалостно заставит кого из крестьян, попавших в зависимость, работать больше, чем полагается по закону, и тем причинит ему смерть, то он должен быть подвергнут суду высших господ как убийца. А при увечьях, не повлекших к смерти, заплатить за простой в работе и на лечение; при неизлечимых же увечьях – уплатить штраф».

– Почти как у нас. Только у нас это убийством не считается. Нарушение мер безопасности с тяжкими последствиями. Наказание не как за убийство, помягче. Надо сказать, средневековое армянское право больше защищало право работника, – сделал вывод Артем, продолжая коситься на странную парочку.

– Или вот, – порадовавшись благодарному слушателю, продолжил отец Тадеос. – Из сферы семейного права. «Чья жена окажется бесплодной, муж не вправе из-за этого отпустить ее, ибо дарить детей – в воле божьей. Следует испытать: если бесплодие происходит от болезни, надо помочь ей через врачей, если же бесплодие окажется не от болезни, а природным, то следует терпеть его. Но если жена, видя печаль мужа по поводу бездетности и сжалившись над ним, предоставит ему свободу жениться, пусть он возьмет жену, но с тем, чтобы он не имел права держать вместе и жену бездетную, и жену, способную к деторождению. Так же поступать и в случае, если бесплодным окажется муж. Если жена не пожелает выйти за другого, муж обязан содержать ее как вдову в другом доме до конца жизни и возвратить ей принесенное ею имущество. Если же муж знал заранее о неспособности жены к деторождению и взял ее по страсти к ней, то не разлучать их до конца жизни».

– Это очень справедливо, – согласился Артем. – У нас все гораздо проще. А о справедливости вообще не принято говорить.

– Да. Гош был великим идеалистом и построил свой «Судебник» именно на идее справедливости, полагая, что урегулирование отношений между богатыми и бедными, всесильными и слабыми послужит укреплению государства.

Отец Тадеос подошел ко входу в церковь святого Григора, но не вошел внутрь, а двинулся вправо от входа. Артем оглянулся на псевдотуристов: мужчина делал, наверное, сотый снимок своей спутницы с десятого ракурса.

– Если наберете в поисковой строке интернет-браузера слово «Хачкар», то первый будет вот этот. Его фотография украшает страницу в Википедии. 1291 год, работа мастера Погоса. В переводе с армянского этот называется «сделанный иглой». Это скорее не камень, это каменное кружево, – указывая на узорчатую стелу, сообщил отец Тадеос.

– Я все стесняюсь спросить, – проговорил Артем. – Хачкары… Это разве не могильные камни? Вот, я набираю в интернете, первым появляется этот, «сделанный иглой». Но дальше идут коммерческие объявления, «изготовим хачкар с установкой на кладбище», «хачкары на могилы» и так далее. Что это на самом деле?

Артем, на минуту отвлекшись от наблюдения за подозрительной семьей, завороженно разглядывал каменное кружево, эти хитросплетения застывших в вечном материале нитей.

– Ни в коем случае, – в один голос воскликнули священники.

– ЮНЕСКО в 2010 году включило хачкар в список нематериального культурного наследия человечества, – сообщил дьякон Ованес. – Нематериального, понимаете?

– Хачкар – это самый характерный символ армянской идентичности, это показатель культуры, – продолжил отец Тадеос. – Знаете, откуда пошла эта традиция – устанавливать вертикальные каменные плиты на открытом пространстве и украшать их орнаментом и крестом?

Артем отрицательно пожал плечами, и тайком взглянул на противоположный угол. Парочка исчезла, видимо, скрылась за углом церкви.

Отец Тадеос тем временем продолжал.

– Вы наверняка знаете, что в античном мире смертная казнь через распятие на кресте считалась самым позорным наказанием. Первые христиане тоже воспринимали крест как орудие унизительной смерти. Как символ христианской веры крест применялся крайне редко, во всяком случае – до Константина Великого в начале IV века. А вот четвертый и пятый века нашей эры – это, если хотите, реабилитация креста под воздействием пропаганды христианства: верующие увещевались более не стесняться принимать крест и ему поклоняться. И очень быстро он стал символом христианства, перекрещиванием начинали, продолжали и заканчивали каждое дело, ритуал или даже мысль. А в Армении – государстве, первом принявшим христианство, с древних времен существовала традиция поклоняться скале, выделявшейся чем-то среди окружения, горе или просто камню. Древний человек не был так устроен, как мы, он был гораздо проще, у него не было фотоаппарата или сувенирной лавки, а запечатлеть важное событие хотелось. И человек ставил камень. Здесь он родился, например, – поставил камень. Тут одержал победу в бою – камень. Любое важное событие – заметка на местности. И вот так совпало, что традиция слилась с религией. Каменная плита стала символом, на котором сначала появился крест, занявший центральное место, и вот обратите внимание, подавляющее число хачкаров – это описание мира: нижняя часть композиции – орнамент, олицетворяющий землю, мир человека, жизнь, прошлое, даже зло, а верхняя часть – небеса, святость, будущее, добро, и универсальным посредником между человеком, живущим на земле, и Богом наверху – является крест. Иными словами, крест в хачкаре – это не орудие казни и смерти, а соединительная ткань между бренной жизнью и Царством небесным. И все эти узоры вокруг – иллюзия бесконечности, создаваемая непрерывностью линий, как раз та характерная черта, что придает ощущение таинственности и силу святого знамения.

Отец Тадеос бережно погладил каменные морщины знаменитого символа.

Они обошли все церкви храмового комплекса, заходили внутрь, где каждый раз Артема не покидало ощущение пребывания в машине времени. Эти неровные каменные полы в притворе, низкие дверные ниши по бокам алтарной группы, заставляющие кланяться при входе в молельные, резные кружевные потолки куполов, видимые в темноте только при свете дружно включаемых фонариков современных карманных гаджетов… Артем рассматривал стены, испещренные надписями на армянском, вглядывался в щели и трещины, пытаясь понять, где может быть очередная подсказка, ощупывал взглядом напольные каменные плиты, ожидая скрытого люка в подземелье.

«Не может так везти постоянно, – подумал Артем. – Хотя, с другой стороны, не мог иеромонах Асогик глубоко спрятать подсказку или само копье, он же понимал, что его надо найти, если что. Подсказки же он оставил, значит, не должно быть все слишком сложно».

– Экскурсия затянулась, – шепнул он на ухо дьякону Ованесу. – Может, напрямую спросить?

Дьякон Ованес укоризненно взглянул на Артема и вздохнул. Казалось, ему доставляли удовольствие рассказ отца Тадеоса и осмотр храма, хотя он здесь явно был не единожды.

– Я вчера наткнулся случайно на цитату Гоша в библиотеке, – сказал Артем. – О законе для человека. Потому вечером немного прочел о монастыре. Сколько здесь сейчас священников?

Отец Тадеос грустно улыбнулся и молча показал один указательный палец, которым потом постучал себя по груди.

– Когда-то давно здесь было очень популярное место. Это была школа, семинария, университет; сюда приезжали учиться со всех уголков Закавказья и Ближнего Востока, не только из Армянского царства. Здесь была библиотека, которую вручную создали монахи, переписывая книги, всего было десять тысяч книг, а территория монастыря, это вот все вокруг, что вы видите, все это село, до подножия гор, все это был монастырь. Вы можете себе представить, что такое десять тысяч книг в то время?

Артем пожал плечами. Он и вправду не мог себе этого представить.

– Если в богатстве, то на наши деньги примерно одна книга могла стоить десять тысяч долларов. Представляете, что такое десять тысяч книг?

– Вы были бы богатым монастырем, – согласился Артем. – Тем более, что сегодня эти книги стоят дороже. Кстати, а где они сейчас?

За отца Тадеоса ответил дьякон Ованес:

– Большая библиотека была в Эчмиадзине, туда в XV веке свезли все, что смогли сохранить после длительных войн. Но и там книги сейчас не хранятся, они еще при советской власти переехали в Ереван, в хранилище рукописей Матенадаран имени Месропа Маштоца – это научно-исследовательский институт и музей. Значительная часть манускриптов была уничтожена во время геноцида, но все равно в Матенадаране хранятся сегодня около 12 тысяч рукописей и еще несколько тысяч фрагментов.

– Мы, в общем, не против, хранить рукописи – дело дорогое и хлопотное. Церковь не может себе позволить таких расходов, а вот государство, спасибо ему за это, может и должно, – добавил отец Тадеос.

Артем снова попытался сменить экскурсионный вектор визита на главный – расследование и скорчил выразительную гримасу, адресуя ее своему компаньону. Дьякон Ованес снова вздохнул и что-то по-армянски спросил у отца Тадеоса. Тот сделал жест рукой, будто опоясывал монастырский комплекс, и ответил длинной фразой, из которой Артем понял только одно слово – Асогик.

Выйдя к тыльной части монастырских церквей, они остановились. Отец Тадеос глубоко вдохнул свежий горный воздух и восторженно посмотрел вдаль.

– Здесь очень красиво, правда? Я иногда просто ставлю стул вон там, – отец Тадеос показал на угол комплекса, откуда открывался лучший вид на окружающие горы. – Сижу и думаю. Или читаю. И понимаю, какой красивый мир создал для нас Творец, мы иногда просто не замечаем его красоты и величия за суетой дней и забот.

Артем снова увидел шпионящих за ними людей. Парочка переместилась от фасада церкви к росшему с тыльной стороны большому раздвоенному дереву. Мужчина продолжал изображать из себя фотографа, женщина снова работала моделью. То, что оба наблюдают за Артемом и священниками, уже не вызывало никаких сомнений.

– Видите, как камни уложены? Как в игре «Тетрис»», – сказал отец Тадеос, указав на зигзагообразные стыки камней фундамента. – И вот эти угловые ниши в прямых стенах? Все это задумка строителей древности против землетрясения. Представляете? Тысячу лет храм стоит. Вот как строили!

Он ласково похлопал стену храма как старого друга.

– Пройдем туда! – сказал отец Тадеос и двинулся прямиком к наблюдавшим за ними людям. Те и не подумали ретироваться.

Отец Тадеос подвел спутников к странному дереву, стволы которого на высоте нескольких метров были соединены стальным тросом. Конструкция сдерживала их от расставания, казалось, стволы настолько устали друг от друга за многие годы, что норовили разбежаться в разные стороны.

– Это грецкий орех. По преданию, его посадил сам Мхитар Гош. Очень древнее дерево. Исполняет желания. Вот, кстати, – отец Тадеос сделал жест рукой парочке, которая закончила изображать фотосессию и в ответ на приглашение священника приблизилась.

Оба по очереди поклонились и приняли от батюшки благословение, сложив ладони вместе.

Отец Тадеос что-то произнес по-армянски, молодые люди еще раз поклонились, – и тут Артем, наконец, обратил внимание на главную особенность волшебного ореха.

У его основания, где мощные корни, словно исполинские пальцы, впились в землю; в том месте, где ствол начинал раздвоение, образовалась брешь, напоминающая ту самую кроличью нору из «Алисы в Стране чудес».

Мужчина и женщина что-то одновременно в нее бросили. Перекрестившись и еще раз поклонившись батюшке, они удалились.

– Недавно эта молодая бездетная пара загадала под сенью дерева желание иметь детей – и вот у них уже маленькая дочь, Ангелина. Часто сюда приходят. Хотят второго ребенка, дай им Бог, – отец Тадеос осенил себя крестным знамением.

Дьякон Ованес поблагодарил за уделенное время, интересный рассказ и предложил отцу Тадеосу позволить им самим осмотреть далее монастырь снаружи, сделать фотографии, чтобы не мешать единственному здесь священнику заниматься делами. Они попрощались.

Артем еще раз внимательно посмотрел на мятежное дерево, исполняющее желания, и, когда отец Тадеос скрылся за углом здания, спросил:

– Никаких идей?

– А у вас? – ответил дьякон Ованес.

– Ну я же не знаю, что вам рассказал об иеромонахе Асогике отец Тадеос.

– Да ничего, что представляло бы интерес. Он сказал, что иеромонах был здесь незадолго до происшествия, они вместе помолились в главном храме, отец Тадеос спросил о проблемах, потом прошлись вокруг, да и все, собственно.

– Негусто, – согласился Артем.

Манимый любопытством, как героиня Льюиса Кэрролла, Артем подошел поближе к «кроличьей норе» и заглянул внутрь. Как и ожидалось, волшебного тоннеля в подземелье не было, просто лежали записки от верующих, включая недавно брошенную. Артем наклонился, просунул руку поглубже и, насколько хватило ее длины, сгреб записки в ладонь. Вынырнув из норы, протянул горсть бумажных посланий дьякону Ованесу.

– Если подсказка нам оставлена, то она здесь, – сказал он твердо. – Хоть это и некрасиво – читать чужие письма, но вам придется. Я не умею.