Семейная хроника

Волею судьбы вскоре мне была предоставлена возможность побывать у себя в Красном Лимане, который летом 2022-го после восьми послемайданных лет с помощью российской армии вернулся в Донецкую Народную Республику, за которую проголосовал на референдуме 11 мая 2014-го. Подробности подготовки своей поездки на Родину, похожей на спецоперацию, пока разглашать не буду, так как Красный Лиман тогда, летом 2022-го, был закрыт для свободного въезда и выезда. Но, поверьте друзья, это было похоже на какой-то детектив или на счастливое стечение обстоятельств в наше, для многих несчастливое время.

Для начала, если очень коротко: меня вновь командировали, на этот раз в Луганскую республиканскую больницу в качестве врача анестезиолога-реаниматолога со специализацией по кардиохирургии. Доехали, устроились в больничной палате на шесть коек, осмотрелись и начали работать.

На самом деле кардиохирургическая реанимация РЛКБ представляла собой реанимацию политравмы с зависшими на аппаратах ИВЛ больными с сочетанной или/и черепно-мозговой травмой без оптимистических прогнозов на выздоровление. Также в одной из палат лежали два пациента в ясном сознании, которых не могли перевести в хирургию. Одного – молодого парня из призывников ЛНР, после тяжёлой политравмы по причине низкого артериального давления нуждающегося в инфузии вазопрессоров (допмин + норадреналин), другого – крепкого мужика-вагнеровца лет 40 – не могли отлучить от аппарата ИВЛ.

Первого пациента врач-реаниматолог кардиохирургического профиля начал лечить «мероприятиями общего ухода», то есть высаживая в кровати сперва по 10, 20 и до 30 минут, пока больной сам мог держать спину. Затем я его начал, придерживая под локти, поднимать на трясущиеся ноги, пока он не падал в мои объятия. Вазопрессорная поддержка с каждым днём уменьшалась, а нутритивная увеличивалась. Всё это под уговоры: «Чё лежишь, боец? Пора подниматься! Есть хочешь? Нет? Надо! Не будешь жрать – сгниёшь здесь заживо. Давай-давай, я чё, уговаривать тебя буду?!» Может быть, для моих высокотехнологичных коллег такой подход – это не метод лечения сосудистой гипотонии и им удобнее пользоваться альфа-1 – адреномиметиками, но в таком случае я должен их отправить к изучению нормальной физиологии сердечно-сосудистой системы второго курса медакадемии.

Второй пациент тоже долго находился на ИВЛ, и у него, вероятно, имелись уже слабость дыхательной мускулатуры и частичная атрофия диафрагмы. Коллеги очень удивились, когда московский доктор, кроме перенастройки режимов вспомогательной ИВЛ, начал из запчастей собирать аппарат для высокопоточной инсуффляции увлажнённого кислорода:

– У него ковид, что ли?

– Hi Flow Nasal Kanul[48] помогает насытить кровь кислородом не только при ковидной пневмонии, но и при слабости дыхательной мускулатуры.

Чтоб было понятно читателям, не связанным с медициной, – речь идёт о сильном потоке кислорода, который подаётся через две трубочки в нос пациенту с дыхательной недостаточностью.

Таким образом, благодаря мероприятиям общего ухода и усиленному питанию первый пациент был отправлен в терапию на долечивание, а второй – в торакальную хирургию для перевода в реабилитационный центр.

А вы думаете, это были нанотехнологии?

Я выдохнул. Первая неделя прошла нормально. Но мне очень надо было попасть в свой освобождённый Лиман, который снова стал Красным, чтобы посмотреть, как там наш дом, по рассказам оставшихся соседей – целый, но посечённый осколками, навести там порядок и, может быть, оформить новые дээнэровские документы на квартиру. Я буквально не находил себе места, и, наверное, это было заметно моим коллегам, тоже командированным врачам.

Вот представьте себе: середина августа, мы с товарищем идём по центру Луганска, в городе ни ветерка, палящее солнце и жара под 40, оба маемся и думаем, где бы выпить холодного пива. Наконец видим подходящее кафе, заходим. Мой спутник: «Ну что, давай пива?» А передо мной вдруг как будто красный свет на светофоре включили: «Не, я чай зелёный». Заказываем, располагаемся, подключаемся к вайфаю и постепенно начинаем остывать под кондёром. Но я, как говорила моя учительница по русскому, смотрю в книгу (телефон), а вижу фигу. Одним словом, я не ВКонтакте. Не дожидаясь, пока остынет чай, выпадаю из Телеги:

– Всё, пойдём отсюда!

– Да что с тобой?

– Сам не знаю.

На главной улице – Советской – спрашиваю:

– Что это за храм такой?

– Зайди, я подожду, потому что другой веры, но вижу тебе очень надо.

Это храм иконы Божьей Матери «Умиление». Главный вход закрыт, указатель направо, ступеньки в цокольный этаж. Там спокойно и прохладно. Покупаю три свечки, подхожу к иконам и обращаюсь ко всем святым своими словами, как умею. Первую ставлю Николаю Чудотворцу: «О великий чудотворче, отче Николай, верных защитник, мне скорый помощник и покровитель, помоги мне грешному в путешествии домой, избави от мытарств в дороге». Вторую – Божьей Матери: «О Матерь Божья, спаси и сохрани всех моих братьев, сестру, племянников, которые остались на Украине по ту сторону, пусть наши “Калибры” пролетят мимо всех невинных». Третью – святому целителю Пантелеимону: «О святый великомучениче и целителю, Бога милостиваго подражателю, исцели болезни душевные и телесные рабов твоих – пациентов моих, ныне поминаемых (список прилагается) и помоги мне Da tales dosis pro narkosi quantum tibi opus est[49], то есть возьми такую дозу лекарства, чтобы достичь хирургической стадии наркоза без угнетения сердечной деятельности…»

Негромко поют певчие, батюшка читает своим прихожанам проповедь-наставление на выходные дни. Спасибо, добрый батюшка! Как мне завтра отдежурить без посмертных эпикризов, как всегда, по моей просьбе думает святитель Лука, архиепископ Крымский, в миру хирург Войно-Ясенецкий. В это же время, наверное, по просьбе моей дорогой женщины святитель Спиридон Тримифунтский – покровитель всех странников, образно говоря, одалживает мне свои башмаки и по небесному навигатору прокладывает безопасный маршрут до Лимана.

Суббота, как и воскресенье, для командированных врачей, в принципе, тоже рабочие, и хотя местные врачи о помощи нас особо не просят, мы по мере сил стараемся их разгрузить. Я с утра иду в реанимацию. Там по субботам поддежуривает анестезиолог – хороший парень, года три как окончил Донецкий мед, но уже обстрелянный в прямом и переносном смысле. Начинаем разгребаться с ранеными: одних переводим, других принимаем и между интубациями-катетеризациями общаемся на языке анестезиологов-реаниматологов. Максим (так его зовут) – товарищ коммуникабельный и вечером за чаем рассказывает, что, как и я, прежде чем поступить в Донмед, тоже окончил Краснолиманское медучилище. С 24 февраля, как и все луганские врачи, вкалывал на две-три ставки, и, наконец, с нашим приездом, ему дали недельную передышку. Он тоже решил съездить домой, к родителям, которые живут в селе Колодези, что недалеко от Лимана.

– Хорошо, что отпустили. Как раз у отца через три дня день рождения!

– Слушай! А меня не подкинешь? – Я не стал скрывать своей радости.

– Да без проблем! Только после дежурства заскочу на квартиру, приму душ, заправимся и поедем. Кофе возьмём в «Авроре», на выезде.

По дороге я всё повторял Максиму: «Ты даже не представляешь, как ты мне помог! Спасибо тебе большое!» Пока он меня не успокоил: «Да всё нормально, я просто хочу помочь вам. Может быть, и вы мне потом чем-то поможете, или не обязательно вы, а кто-то другой поможет, когда мне также будет нужно».

Боже, сколько раз я представлял себе эту дорогу домой без границы и таможни! На блокпостах наши вежливые ребята – комендачи в камуфляжах с Z-ками, видя врачебное удостоверение Максима и мой российский паспорт, открывали нам зелёный коридор. Так что до Сватова, в режиме наибольшего благоприятствования, мы доехали сравнительно быстро. Там встретились с родителями Максима, он подарил маме цветы, а отцу – подарок на день рождения. Мы познакомились, и я узнал, что они до войны работали учителями в сельской школе. Начали вместе думать, как мне доехать до Лимана. Родители Макса рассказали, что Красный Лиман до сих пор обстреливают укры со стороны Славянска, пару дней назад были прилёты. В общем-то небезопасно… На этот случай у меня были привезённые друзьями из Донецка бронежилет 5-го класса и кевларовая каска. Сразу, что ли, надеть? Но отец Макса, мужик лет 50+, по этому поводу, вижу, особо не переживает, а больше озабочен, как мне туда въехать без пропуска и, главное, как потом выехать. Действительно, русские на войне своих не бросают – это правда, если не верите – читайте дальше. У него пропуск ещё действительный – недавно заезжал в Лиман на фильтрацию, то есть проходил обязательную проверку на непричастность к нацикам и помощь вэсэушникам. А у меня подмосковная прописка и командировочное удостоверение «для оказания медицинской помощи населению ДНР и ЛНР». Прокатит! Слава Богу, уговорил Максима остаться с матерью, и они поехали к себе домой, в село Колодези. А мы с его отцом попылили на стареньком Forde в Лиман. По грунтовой дороге вдоль неубранных полей. Я, честно сказать, подумывал о том, что из посадки могут выйти укропы и невежливо попросить нас выйти из машины и проводить до ближайшей лесопосадки. А отец Максима рассказывал, как к ним в село заходили вэсэушники: познакомились, попросили попить и «чего-нэбудь пожрать». Никого не обидели, даже школу на постой не заняли. Вроде бы нормальные хлопцы. А через пару дней, с приближением русских, вышли и начали с пригорка по нам кидать мины. Мы к ним: «Хлопцi, ви з глузду з’ïхали, чи що? По кому херачите? У нашому селi тiльки мирнi, самi це бачили!»[50] Варианты ответов я слышал от выживших в Мариуполе и скоро услышал от своих знакомых в Лимане: «А ми сюди не захищати вас приïхали!»[51] Отец моего коллеги – человек интеллигентный, к тому же учитель, наверное поэтому не стал дословно передавать сказанное укровоинами в ответ.

Ближе к Лиману по обочинам дороги стала встречаться покорёженная ржавая украинская техника, которую не убрали со времён нашего майского наступления. На подъезде к городу, как в фильмах из детства про войну, тянулись вверх чёрные дымы и пахло гарью – это догорало пшеничное поле от утреннего прилёта, и перебитый столб, упавший на перекрёстке, с оборванными проводами был тому подтверждением. На блокпосту у стелы «Лиман» нас чуть не расстрелял дээнэровский блокпост на развилке у моста, когда мы повернули на Славянск, который был под Украиной. Я вовремя вспомнил, что, уходя из Лимана, укропы взорвали этот мост, и мы резко затормозили у знака «Движение запрещено!». И вовремя, потому что к нам уже бежал один дядька с автоматом, а другой, на блокпосту, держал нас под прицелом.

– Вы на Славянск едете? Ваши документы! Отойдите на пять метров! – И, взяв трясущимися руками мой паспорт, глянул на российского орла, нервно закурил и трясущимися руками отдал обратно. – Проехали бы вы ещё метров десять, мы бы по вам стрелять начали!

Похоже, мобилизованные дээнэровцы больше, чем мы, испугались такого развития событий.

В начале моей улицы Чапаева, у здания Краснолиманского лесничества, тоже был блокпост с досмотром, и наши «расейские» солдатики немного обалдели от моей экипировки и содержимого двух чемоданов с лекарствами, но командировочное удостоверение со штампом «Министерство здравоохранения ДНР» подействовало на них магическим образом, и после их риторического вопроса «Домой, значит, приехали?» и пожелания всего хорошего через десять минут мы уже въезжали во двор моего детства. Отец Максима помог занести мне вещи в квартиру. Было около 16 часов, в середине августа в 19–20 часов уже темнеет. Наверное, моё «Я вас к себе не приглашаю, давайте езжайте отсюда побыстрей» было лучше всяких приглашений на чай. Он сразу поехал обратно, чтобы успеть дотемна вернуться к своим.

Надо ли описывать чувства, когда видишь свой старый пустой дом, посечённый осколками, с выбитыми окнами, осторожно открываешь дверь, входишь по битому стеклу в свою квартиру и осматриваешься по сторонам: всё ли цело?

Оконная рама в кухне перебита осколком в пол-ладони, который лежит тут же на холодильнике, шкаф с разбитой посудой висит на одном гвозде, и через пробоину в стене видна спальня. Там с пыльного пола я поднял две детские фотографии, упавшие с пробитой стены над нашими с братом кроватями. Несмотря на нашу с ним разницу в возрасте, на вид нам обоим на этих фото года по четыре: кудрявый, курносый Костя и внимательный, аккуратный Серёжа, неразлучные в детстве. У каждого, кого так или иначе коснулась эта война, уже есть своя история, которая продолжается и по сей день. Моя прежняя семейная история, к счастью, сохранилась в фотоальбомах. С пожелтевших фронтовых фотографий 80-летней давности в погонах старшего лейтенанта и с орденом Отечественной войны на груди браво смотрит мой молодой дед по отцовской линии и, в окружении боевых подруг, улыбается красавица в погонах старшины медицинской службы – это моя бабушка летом 1945-го передаёт своим «родным привет из Берлина!». На ранних послевоенных фото с транспарантами «Слава КПСС!» и «За мир!» на демонстрацию 7 ноября в колонне рабочих паровозного депо идут наши труженики – деда и бабуня по маминой линии. Были ещё счастливые застойно-застольные семейные фото родителей с нами и нашими крёстными. Мои медучилищные и школьные фотки брата с друзьями и подругами времён перестройки и ускорения (нашего полового созревания).

Фотоальбомы и награды я при отъезде забрал с собой. Как потом оказалось, вовремя вывез.

В запылённой зале небольшие осколки снарядов, разбив стёкла, остались на подоконниках. В румынской стенке стоял хрустальный сервиз, но хорошо, что в доме не было алкоголя.

Но надо собраться, надо добраться, если сломаться, то можно нарваться и тут[52], укры стреляют, мины летают… если нарваться, то… Простите за плагиат, уважаемый мэтр шансона, но ваш «Чёрный тюльпан» уже полгода как летает в Россию из Украины. Я переложил в походный рюкзак медгуманитарку, надел броник, кое-как закрепил на голове каску и двинул в свою родную больницу, где 35 лет назад впервые сделал человеку укол «в ягодницу».

…И я иду, и вроде бы я дома, идёт война, а здесь мне всё знакомо… Тьфу ты, чёрт, привязалось! На ходу сочиняю под скорбный мотив конца 80-х, так и накаркать можно. Признаться честно, ко времени этого приезда в свой город я уже переболел его разрушениями, просматривая фото и видео в интернете. Это было уже после командировки в Мариуполь.

Всё познаётся в сравнении, сами понимаете, о чём я. Топая в полной выкладке по пустой новоявленной улице Чапаева, я вертел тяжёлой кевларовой головой, прислушивался и думал: если вдруг раздастся характерный свист и бах – каска улетит, а я останусь?

«Это кто, бля, на нас такой прёт?!» – наверное, так подумали два крепких мужика в спортивных майках и шортах у ворот больницы, но обратились ко мне с фирменной вежливостью:

– Добрый вечер! Вы в больницу?

– Да, здрасте! Ещё открыта?

Уверенный взгляд, на охрану и раненых не похожи, дорогу знают. Так это, походу, такие же, как и я, добровольцы от медицины. По дороге к приёмнику коротко знакомимся. Так и есть! Это хирурги из Донецка, анестезиолог из Енакиева и медик из подмосковного Центроспаса.

– Заходи, скидай каску, броник, располагайся! Ты откуда такой нарисовался? Мы думали, пресса подъехала.

В приёмном отделении Краснолиманской железнодорожной больницы, где я когда-то впервые познакомился с медициной, перед моим взором предстала сказочная картина. Не иначе как по щучьему велению накрыт стол, и сытный дядечка, по моему хотению, заправив салат пахучим подсолнечным маслом, уже кромсает сало с прожилками и ненавязчиво так предлагает:

– Садись, мил человек, рассказывай. Сами только что приехали.

В пластиковой запотевшей бутылке, поверьте моему опыту, никак не нарзан. Знакомимся поближе.

– Сам откуда? С нами будешь?

– Я вообще-то домой… из Москвы, через Луганск и блокпосты. Пить хочу, минералки можно?

– Конечно! Ну, поехали! Как тебе?

– Оххх… нормас! Не, спасибо, не запиваю.

– Тогда давай закусывай! Вот огурчики-помидорчики, картошечка, сальцэ вместо витамина С. Ты же с дороги? Не стесняйся, ешь давай! Сразу не закусываешь? Так ты доктор, что ли?

– Ага, анест…эз-зиол-лог из Москвы… хух! Мужики, как же вы кстати! Сами гоните? Сколько градусов? Я вообще-то местный сандер предпочитаю.

– Местный, говоришь? Или из Москвы? Вообще, ты как в Лиман заехал?

– Слушай, а налей ещё, а? Тут не то что без 100 грамм, а и без пол-литра не разберёшься.

– … а ты, случаем, не за укропов сюда воевать приехал?

– Ага, так самэ… Украина зараз понад усе, а скоро будэ усрэ. Зрозумiв, друже?[53] Поэтому «патроны» вам привёз: там, в рюкзаке, обезболивающие, растворы и системы для инфузий, бинты. Забирайте, скоро пригодиться может.

Мы продолжили, и взаимное напряжение скоро спало.

– Да ты не обижайся, друг! Мы ж тебя ещё не знаем. Давай ещё!

– Давайте! Ох… нормально заходит… Комендантский час во сколько? В 21? Всё, хватит. Спасибо, мужики, мне пора! Ну ладно, давайте на посошок, и пойду домой.

И трезвому медику-спасателю из Центроспаса знаком головы показываю: чё, мол, проводишь, на пару слов…

– Постой, покажу, как броник быстро снимать-надевать, и каску закреплю. Всё по размеру, село нормально. Пойдём провожу до ворот больницы. Недавно прилетало со стороны Славянска. Вот, держи на память! – Он протянул мне осколок размером с пятирублёвую монету. – Так что иди по правой стороне улицы… Не прощаемся!

Уже почти стемнело, во дворе из трёх домов собралось человек десять оставшихся соседей, на костре готовился ужин, люди спокойно пили чай и смотрели по видику от генератора «Катрусин кинозал»[54], когда со словами «Добрый вечер!» из-за куста шиповника вышел человек в каске и бронежилете и спросил: «Всё ли здесь в порядке?»

Потом я понял, что в сумерках в такой амуниции я вполне мог сойти как за украинского диверсанта, так и за бойца из прошлых войн. Тем более, как потом соседи мне со смехом сами рассказывали, они в это время смотрели известный фильм «Мы из будущего» и так прочувствовали сюжет проникновения из наших дней во времена Великой Отечественной, что не удивились, когда один из героев фильма – времён Великой Отечественной – материлизовался перед ними, и не удивились, что в военной форме. Хорошо, что мужики в тот вечер не бухали, иначе бы завязали надолго. Тем не менее я был приглашён на утренний кипяток с запахом костра. Мне дали большую свечу с подсвечником и пожелали спокойной тихой ночи. Открыв дверь подъезда своего двухэтажного восьмиквартирного старого дома, в котором, кроме меня, никого не было, я понял, что оказался в каком-то замке, и на всякий случай с зажжённой свечой обошёл все пустующие квартиры. Жутко, честное слово.

Спасибо донецким коллегам за местную премедикацию: заснул почти сразу и проспал укропские ночные прилёты и наши утренние отлёты. Ничего не снилось.

В спешке выезжая из Лимана под канонаду, отец позаботился о нас – своих сыновьях, вернее, о том из нас двоих, кто в будущем сможет приехать в родительский дом, если там никого не будет: наполнил бак колодезной водой и оставил на столике в зале под маминым портретом лучший в мире сухпай – пол-литровую банку мёда и яблочную сушку. После утреннего холодного душа из ведра «Спасибо, батя!» в этот раз суждено было сказать одному мне. Каждый сделал свой выбор, не предполагающий счастливую встречу в отчем доме.

Два дня я вынимал из окон разбитое стекло, вымывал полы и собирал пыль без пылесоса, мысленно разговаривая с отцом, как будто он был рядом:

– Вот же… Рассорили и разлучили самых близких людей.

– Да, сына. Ты у красных, Серёга у белых, а я в Гуляй-поле у батьки Махно.

– А в это время кто-то очень далеко отсюда радостно потирает руки.

– А нас, неумных, даже пожалеть некому.

– Да, батя, так оно и есть.

Когда выносил из дома мусор и таскал воду из колонок, встречался с немногочисленными соседями из других домов. Они недоумевали:

– А ты в отпуск приехал? Один или с семьёй? Не рано? По нам до сих пор слышал как прилетает?

– Да пох…р! Соскучился. На даче помидоры-огурцы лопаются, кто их поливать-собирать будет?

Ехать на дачу меня отговорили, потому что там можно было встретиться с вражеской ДРГ. Паспортный контроль у них я бы точно не прошёл, несмотря на то что «паляныця»[56] могу выговорить с первого раза.

В первой половине августа в Лимане, как всегда, стояла жара, купально-пляжный сезон был в разгаре. До войны в это время на выходные и праздники на Ломоносовском озере, на Голубых озёрах и на Донце загорало пол-Донбасса. Летом 2022-го в августе тоже было жарко, и мне маячило Ломоносовское озеро, которое было в пяти минутах ходьбы от дома. Вечером я пошёл искупнуться. На Ломоносовском озере был дэнээровский блокпост с тремя бойцами, встать из которых навстречу предполагаемому диверсанту смог только один. После проверки документов и выяснения, что я здесь забыл, плавать мне разрешили только со стороны противоположного укропского берега, в нашем секторе обстрела. А на нашем берегу трое других таких же бойцов, оборудовав огневую позицию на пляже прямо под детскими грибочками, уже соображали на троих.

– Хорошо, оставляю вам свои штаны, не пропейте только! И паспорт в карты не проиграйте! Но если на том берегу в камышах вдруг обнаружатся укропы и начнут меня в плен захватывать, то вы, того… начинайте сразу меня отбивать, потому что я сейчас нахожусь в командировке и отпросился домой только на три дня!

Когда возвращался с озера, меня неожиданно окликнули чисто русским говором:

– Здравствуйте! Можно вас на минуточку? – Можно сказать, что я не поверил своим глазам, к тому же в сумерках я видел плохо. – Мне кажется, мы с вами где-то встречались!

– Серёга?.. Ты? Ты же в Новом Уренгое? Или в Лиман вернулся? Ты, вообще, как здесь?

Это был мой земляк, который, как и я когда-то, жил на Севере.

– Да, так же, в Уренгое. Получили там квартиру, жена в школе работает, дочка поступила в Тюмени. Я здесь уже четыре месяца как.

– В смысле? И всё это время был здесь? А что делаешь?

– Да приехал отца досмотреть, онкология у него была. Ну и остался, когда всё это началось. Машина сгорела, да и х…р с ней. Видишь пробоину – это моя квартира, прямо через балкон в залу попало, хорошо, что я рядом с отцом в спальне был.

– То есть ты с российским паспортом был здесь всё это время? С просроченной миграционкой? Слушай, это ж опасно было…

– Ну да, искали меня нацики… Но мир не без добрых людей, меня предупреждали, и я от них прятался. Батю своего я похоронил. Потом за другим дедом и бабкой ухаживал. К ним в квартиру тоже прилетело, но, слава Богу, мы в это время были в другой комнате.

Про таких людей в советское время писали: и ничего героического на первый взгляд в этом человеке не было. Могу это только подтвердить, что Серёга был среднестатистическим российским мужиком лет около пятидесяти, уже с брюшком и залысинами: семья, работа, дом, отпуск, футбол под пиво у телека и рыбалка с водкой у костра. Я не думал, что встречу в Лимане человека более сумасшедшего, чем сам, но внешне более спокойного и рассудительного. Я спросил его:

– Неужели наши разбомбили два подъезда кооперативного дома у озера?

– Да его (дом этот) никто не бомбил. В восемь часов по «Новынам» объявили, что «агресори завдали бомбового удару по кооперативному будинку»[57].

– Да я читал в Телеге.

– Да ты слушай дальше… Я же рядом живу. Никаких взрывов не слышал. Вышел покурить – смотрю, всё цело-невредимо. Ладно, думаю, очередной фейк. А в 10 часов как бабахнуло! Мы выбежали – два подъезда горят. И репортёры тут как тут – уже снимают. Сам думай. Это такие мрази. В частном секторе они вообще каждый дом оценивали.

– Это как?

– Подъезжали на танке. И говорили хозяевам дома, на сколько они его оценили – на 200 или на 300 долларов.

– Это чё за цена такая. – Я в самом деле ничего не понимал.

– А потом, если люди не платили, разносили дом выстрелом из танка.

– Захiстникi, бл…дь! Ладно, Серёга, ты что, вообще, дальше делать думаешь?

– Да надо как-то пройти фильтрацию и выезжать отсюда. Никого ведь здесь не осталось.

Мы пожали друг другу руки и расстались. Я хочу верить, что Сергей выбрался из Лимана до того, как туда опять пришла Украина.

На следующий день я, как и раньше, пошёл на кладбище проведать мамину могилку. По пути меня остановили на дээнэровском блокпосту вопросом:

– Откуда вы так бодро шагаете? – Могучий парень, закованный в броню, вышел мне навстречу.

– Из Химок Московской области! – Я протянул ему свой российский паспорт.

Наверное, богатырь несколько удивился и спросил:

– А здесь что делаете? Город же закрыт.

– Да я врач, сейчас в командировке в Луганске, вот приехал домой, к матери на могилу иду. Кладбище не заминировано?

– Нет, там всё чисто. И с документами у вас всё чисто. Но будьте осторожны. Всего хорошего!

– И вам, парни! Берегите себя!

Война, слава Богу, не задела кладбище, но было здесь какое-то запустение. Наверное, потому, что в последние месяцы лиманцы сами, кто как мог, бежали от смерти и редко кто приходил сюда навестить своих усопших. Я подошёл к маминой могиле. Убрал упавшие ветки и пожелтевшую хвою. Знают ли наши ушедшие родственники о том, что сейчас происходит? Я, как у нас принято, рассказал маме о своей жизни и что в этот раз приехал один. Положил несколько полевых цветов и попрощался.

По пути домой зашёл на скорую помощь. Там меня встретил знакомый по медучилищу врач, который, оказывается, стал главным по лиманской скорой. Есть такие моложавые мужики, которые, несмотря на своё положение, не набирают в весе, только глаза их набирают грусти и выцветают с возрастом. Несмотря на то что мы не виделись лет 15, он меня сразу узнал, а я (о, счастье!) вспомнил, как его по имени-отчеству! История, рассказанная им, как и истории мариупольцев, рассказанные мне не для печати, вряд ли когда попадёт в Z-месседж Телеграма. Показывая побитые осколками скорые, он рассказал о своих приключениях.

«После обстрела был вызов на множественное осколочное. Местному перебило ноги. Повезли раненого в городскую больницу, но в полях попали под обстрел. Чудом никого не задело. Подошли ваши. Я спрашиваю:

– Не видите, по ком стреляете? Смотрите – мы мирного раненого везём!

– Так вы же с Лимана ехали! Извини, доктор, бывает, что на «скорых» укропов вывозят.

Раненого они взяли в свой медсанбат, перевязали под наркозом и отправили в ваш госпиталь. Просидел у них в плену четыре дня. Относились как? Да нормально, накормили даже. Только один, рыжий такой, невзлюбил меня и раз, по пьяни, дал очередь перед моими ногами. Его тут же успокоили, пригрозив трибуналом».

Во время нашего разговора подошёл какой-то человек насчёт денег за ремонт крыши. Переговорив с ним, Николай Евгеньевич (так звали моего доктора) продолжил:

– Слышал про нас в новостях?

– Да, смотрел репортаж донецкого ТВ, как вы тут, у кого дома разрушены, на скорой живёте.

– Про то, как хлеб здесь печём?

– Ну да! Это про вас такая Виктория писала? Я её знаю, она к нам в Мариуполь приезжала. Я ей дал интервью, что хочу к себе на родину, в Лиман, теперь уже Красный, приехать поработать.

– Ага, привет ей передавай. После того как нас показали по донецкому ТВ, через два дня был прилёт. Видишь – окна уже заклеили, а крышу сейчас ремонтирую за свои деньги. Но это всё поправимо, главное – чтобы Украина сюда не вернулась.

– Вы думаете? А я хотел приехать к вам поработать, у меня в октябре как раз отпуск.

– Дожить надо до октября. А так, конечно, приезжай, оформим тебя на полставки, нам поможешь, я кого-то тогда в отпуск отпущу.

Я не знаю, что стало с Николаем Евгеньевичем, с его врачами и фельдшерами Краснолиманской скорой после 6 октября 2022-го. Но хочу верить, что они остались живы и мне, в свою очередь, ещё удастся им чем-то помочь.

Наконец я навёл в квартире условный порядок и заклеил окна полупрозрачной плёнкой. Всё, надо выдохнуть.

Пошёл за пивом и слышу характерный свист, и через пару секунд – ба-бах! Я отхлебнул из бутылки. Рядом на лавочке сидит пожилой мужик и о чём-то своём думает.

– Это куда прилетело? – спрашиваю.

– Та километра полтора…

Через пару минут опять свист и ба-бах, но уже ближе.

– Может, пива?

– Та не, я лучше водички… привыкнуть можно.

Ну да, к обстрелам же привыкли.

Схожу я лучше в гости к бывшей однокурснице, развеюсь немного. Надо только в подвальном магазе чего-нибудь зацепить к чаю. Не с пустыми же руками раз в пять лет заявляться. Так случается, что одиноким мужикам за сорок иногда встречаются такие же одинокие женщины, приятные во всех отношениях, которые, несмотря на свою нелёгкую женскую долю, выглядят на минус десять лет от своего паспортного возраста. Где найти хотя б одну такую? Я вам не Яндекс-навигатор. Поэтому думайте сами, решайте сами и лучше, мужики, не бухайте, тогда она вас сама найдёт. Как встречаются бывшие одноклассники, уже взрослые мужчины и женщины, имевшие в юности друг на друга виды и надежды на взаимность… Вспомните свои истории, мои дорогие читатели, сейчас не об этом… Могу только сказать, что зашёл я, как всегда, удачно, потому что в Лимане выплатили первую дээнэровскую зарплату и моя однокурсница со своим братом её как раз отмечали, как говорится, на все деньги. Как водится, после вопросов «Где ты теперь и как живёшь» и моего «Да всё нормально» они рассказали, как сами пережили обстрелы и двухмесячное сидение в подвале, как опасались шатающихся укровояк с автоматами и встречали русских солдат. Особенно рады были старики, которые вышли на улицы Красного Лимана, когда увидели бронетехнику с триколорами и красными знамёнами. Деды тогда надели ордена и медали, а их бабки плакали – обнимали «сынков», совали им отваренную картошку и домашнюю консервацию.

Моя однокурсница с братом и старой матерью переехали в квартиру на втором этаже, и хотя она тоже была посечена осколками и окна, как везде, были заклеены плёнкой, всё же в ней было более безопасно, чем в обжитой квартире на пятом этаже под самой крышей.

Разговоры у людей как в Мариуполе, так и в Лимане, да и, наверное, на всех освобождённых и вновь присоединённых территориях, похожи и не всегда понятны нам — видящим мир через интернет и телевизор. Аня, моя однокурсница, говорила:

– Побыстрей бы русские освободили Бахмут, а потом Славянск и Краматорск, тогда бы и свет дали, а то как зимой без света и отопления? А если, не дай Бог, сюда вернётся Украина? Нам тогда светит по 15 лет за то, что вышли на работу в ДНР.

Я вот такого варианта тогда вообще не мог представить.

– Да, мы в 14-м голосовали за ДНР. Наконец дождались! Теперь главное – провести свет, газ и воду, и можно жить. – Её брат Лёня повторял простые незамысловатые слова, которые я уже слышал в Мариуполе.

В тот вечер – после рассказов о пережитом и воспоминаний о хорошем, затронув тему, кто кого помнит и ждёт и кто кого давно забыл и не пишет, – я решил остаться один.

Такой тревожной ночи я не припомню. Во всём доме я один. Свечу я не зажигаю, опасаясь непрошеных гостей. Жара спала, после 21 часа город будто вымер. Разбитые стёкла вынуты из рам, ветер хорошо освежает и отрезвляет. Я сижу на подоконнике второго этажа и, свесив ноги, смотрю на разрушенные и сгоревшие дома напротив. Их жильцам не повезло. Если успели уехать или спрятаться в подвале – и то слава Богу. Слушаю далёкую канонаду и периодически вижу всполохи на небе – это зарницы или далёкие взрывы? Стараюсь вспоминать о том, как учился здесь в медухе, потом поступил в Днепропетровскую медакадемию и приезжал уже студентом, потом женился, уехал на Север, приезжал со своей женой и маленькой дочкой. Нас встречал отец, брат со своей большой семьёй подъезжал из Днепра, и мы ехали на Северский Донец на рыбалку с ночёвкой. Вечером мы жарили шашлыки и веселились под винчик и водочку. Утром дети купались и прыгали в воду с плеч деда, а я вместо опохмела старался плыть против стремительного течения. Стараюсь вспоминать обо всём хорошем, но светлая грусть не приходит, как раньше. Наверное, синдромом эмоционального выгорания, сам того не замечая, с 2014-го страдаю не только я, но и все мои ныне здравствующие родственники. Не страшно, но как-то тревожно от порывов тёплого ветра, и непонятно, что это периодически так гремит – железный лист оторванной крыши в соседнем доме или взрывы в 20 км отсюда в Славянске, пока ещё подконтрольном Украине.

«Нарисуйте мне дом, да такой чтобы жил. Да такой, где бы жить не мешали. Где, устав от боёв, снова силы копил, и в котором никто, и в котором никто никогда бы меня не ужалил!»[58] – прямо как в кино про человека с несчастливой судьбой.

Под утро я заснул и не слышал, как прилетало.

– Боевую тревогу не отработал! – сказал мне медик подмосковного Центроспаса, к которому я зашёл на утренний кофе в своей больнице.

– Так я же спал на спине, накрывшись броником. При этом мой самый главный орган был накрыт каской, и она даже не шевелилась!

Я начал прокручивать дорогу назад. Дело в том, что выехать из Лимана можно было – как и въехать – только по спецпропуску, который мне выдали в военной комендатуре, когда я переступил через украинский флаг. Правда, можно было ещё 12 дней быть дома, но ведь я командирован в Луганск лечить раненых, а не зависать дома с банкой пива! Значит, надо возвращаться, но абонент, который должен был везти меня обратно до Сватова, временно недоступен. Но мир, как известно, не без добрых людей, желающих немного подзаработать. Сосед за утренним чаем с дымком дал мне телефон своего человека с пропуском на выезд, но посоветовал поменьше распространяться, кто я, зачем и почему здесь. А то…

– …до тебя ходили здесь, спрашивали, где живут доктора, которые из Донецка приехали нас лечить, а потом в тот же дом и прилетело. Может, совпало…

И я принялся опять вызывать местное Яндекс-такси, пока не понял, что абонент, возможно, будет доступен только после проведения референдума о вхождении ДНР в состав РФ.

– Короче, скажи своему человеку: пусть подъезжает к моему дому, – снова я обратился к соседу.

– Хорошо, тогда выходи в шесть утра.

– Цена вопроса?

– Договоритесь по дороге.

– Принято! Спасибо!

Тогда я не мог знать, что как раз в это время – с середины августа – наша разведка забрасывала штаб рапортами, сообщениями, донесениями о накоплении сил ВСУ под Балаклеей. Агентура сообщала о движении техники и мотопехоты к Чугуеву. Да ВСУ особо и не скрывали готовящееся наступление.

Я в своей квартире, подхожу к окну в зале, которое без стёкол, и через пыльные занавески вижу, как по обе стороны безлюдной улицы, рассредоточившись, как в разведке, молча идут солдаты в камуфляже с жёлто-синими повязками. Их автоматы направлены на полуразрушенные и сожжённые окна домов с выбитыми стёклами. Я не понимаю, почему они не замечают, что на втором этаже угловой квартиры по Чапаева, 15 кто-то за ними внимательно наблюдает. Страха нет, есть вопрос: и что я теперь буду делать? Безоружный, с российским паспортом и командировочным удостоверением со штампом Луганской Народной Республики. Ни убежать, ни застрелиться.

Я просыпаюсь до будильника. Серый рассвет и утренняя прохлада. Пора собираться.

Выхожу в 5:55. Улица пуста, но уже слышен приближающийся шум машины. Старая 14-ка резко тормозит рядом с моим домом. Знакомимся. Таксист оказался предприимчивым парнем с темпераментом и топил на своей старой 14-ке не только пяткой в пол, но и за Россию. По дороге рассказал мне много чего интересного: как укропы обстреливали город из миномётов, то есть с южной стороны, где мы живём, били по северной, когда ещё русские были на дальних подступах. Потом они же грабили и жгли магазины. Дальше, обгоняя на поворотах и вылетая на встречку, рассказывал, как наши заходили в Лиман:

– Первыми вошли тунгусы – разведка, наверное. Мы их не боялись, но особо как-то не радовались. Зато как начали заходить русские, их встречали как своих. Мой малой (пять лет пацану), как из окна ваших увидел, выбежал на улицу и давай им махать. Так один боец спрыгнул с брони и на руки его! Жена моя тоже, со слезами, давай его обнимать.

– Лёх, понимаю. Я к брату свою жену тоже никогда не ревновал. И его жена называла меня не иначе как «любимый Костик».

– Да это же свои люди! Сразу спрашивали, чем помочь, сухпайки свои отдавали. Не то что эти пи…ры свидомые: сперва раздавали гуманитарку под камеру, потом сваливали, и тут же прилёт! А они опять тут как тут и опять снимают.

– Специально, что ли?

– А что, совпадение? Когда уходили, склад с этой ср…ной гуманитаркой облили бензином, и все продукты пропали. Рассчитывали, наверное, что русские туда бить начнут, чтобы потом показать, как горит. На нашей улице за два дня до освобождения попало в трёхэтажку. Оно понятно – наступления без потерь не бывает. Так с верхнего – третьего – этажа всё это время какой-то дед кричал: «Хлопци! Поможить!» Вэсэушники ещё не все съеб. ли. Я к ним: достаньте, говорю, деда с верха, скоро выть начнёт. А они: у нас самих лiкiв немае[59].

А ваши тунгусы, как только зашли, сразу остановились на крик. Один спрыгнул с бэтээра, скинул броник и, как тарзан, на третий этаж по перекрытиям! Перепоясали деда ремнями, спустили вниз на тросе и, как в 43-м, во время освобождения Донбасса, на броне в медпункт доставили. Дед оказался цел и невредим, просто слезть не мог – пролёт обвалился. Отощал и, главное, пить очень хотел. Понятное дело, дед слегка ох…ел, тому що хлопцi нiби як не москалi були, але якiсь вузькоокi. «Мабуть, то були китайцi?»[60]

На обратной дороге мы проезжали освобождённые разрушенные города Северодонецк, Кременную и Рубежное. Через два часа были уже в Старобельске, и автобус на Луганск выпуска шестьдесят какого-то года уже продувал форсунки. Автовокзал с билетной кассой и чаем-кофе в забегаловке свидетельствовали о начале цивилизации. По пути в Луганск проезжали не тронутые войной Новоайдар и несчастное по 2014-му Счастье, из которых «захисники» одразу побiгли[61].

На работе коллеги, как и обещали, прикрыли меня в операционной, и вечером я им уже рассказывал о своём марш-броске на родину с полной выкладкой. Таким образом, это путешествие заняло трое суток. По прошествии времени я всё думаю о том, что на самом деле я очень долго ехал домой. Слава Богу, что приехал тогда не на пепелище. Но, как утверждают психологи, эту частицу «не» наше подсознание не фиксирует.

Из того же фильма, если помните.