Забубенил крутой позывной

и живу на себя не похожий:

то надменно тряхну стариной,

то старательно лезу из кожи.

Мне известно по крайней мере два способа выбора себе позывного. Первый – самый простой и предпочтительный – это когда сам боец придумывает себе позывной в соответствии с тем, наверное, кем он себя представляет или как видит себя со стороны. Есть варианты, соответствующие внешнему виду, кумирам или месту рождения, как, например, в моём случае. Главное, чтобы твой позывной был не занят. Потому что многие альфа-бойцы хотели бы стать Арнольдами, Сильвестрами, Брюсами или Ван Даммами, несмотря на свои физические данные. На этот случай в ЧВК будущему бойцу предлагалось пять минут на выбор себе позывного, и если все Рэмбо и Че Гевары были уже заняты, то компьютер по никому не ведомой программе на срок контракта заменял человеку имя, фамилию и отчество одним словом – именем собственным. Но я предполагаю, что в программе был заложен какой-то разум, названный в последнее время нейросетью. Иначе как объяснить, что в бывшем отделении гинекологии встречались раненые с позывными Мастит или – что много хуже – Эндометрит? Какой-то злой разум, в самом деле. Про Математика, забывшего таблицу умножения, или Доцента, прошедшего свои университеты в местах лишения свободы, я промолчу.

Но встречались и забавные позывные. Например, раненый мужичонка метр с кепкой с позывным Смех улыбался всеми мимическими мышцами левой половины лица, потому что скуловая кость вместе с кожей была сорвана осколком, а жировой прослойки как таковой у него вообще не было. При этом он шутил с медперсоналом и сам, как всегда, смеялся, за что ему в детстве и дали такую кличку, превратившуюся в пятьдесят лет в позывной. Статья у него была «тяжёлая» – десять лет за убийство, что он и не скрывал. Наоборот, умертвив по пьяни своего друга-собутыльника, Смех без смеха позвонил в милицию и сказал, по какому адресу он таким образом преступил закон. Сотрудничество со следствием и искреннее на суде раскаяние ему не зачли и срок не скостили. «Тогда всем давали по десятке», – рассказывал Смех без каких-либо претензий к пенитенциарной системе. Но оставим его пока в переполненном приёмном отделении со своим лицом, с которого были снята не только привычная цивилизованному миру маска приличия, но и сорвана кожа. Гуинплен по сравнению с ним отдыхал, когда Смех улыбался, чем непреднамеренно пугал медперсонал и смешил своих товарищей по ранениям.

Как правило, больной поступает в операционную несколько в ажитированном состоянии. Скажу о себе. Когда мне самому делали операцию на щитовидке, в снежно-белой операционной меня уложили на стол с запрокинутой головой, накрыли простынями и начали клацать инструментами, было ощущение, что тебе сейчас будут отрезать голову. Очень страшно, и укол в вену я принял как спасение и полетел в царство Морфея. Что тогда говорить о раненных в бою, у которых ещё адреналин бьёт в голову так, что трясёт всё тело и он готов идти в накат? Или раненом, которому уже была оказана первая врачебная помощь – остановка кровотечения, первичная хирургическая обработка ран (ПХО), перевязка, какое-никакое обезболивание – и его доставили для вторичной хирургической обработки (ВХО) или реконструктивной операции. У него уже всё наболело, да так, что спать не может и смотрит на вас затравленным или безнадёжным взглядом: опять резать будут.

Открою один из секретов анестезиологии: наркоз бывает разным. То есть лекарства для наркоза не только усыпляют и обезболивают, но и по выходе из наркоза оставляют последействия в виде эйфории, например. И боец, поступивший в операционную со сжатыми челюстями, на премедикации постепенно начинает расслабляться и заваливает нижнюю челюсть на индукции в анестезию. Если во время операции анестезиолог вводил наркотические анальгетики в соответствии с концепцией антиноцицептивного обезболивания, то пациент пробуждается в лёгкой эйфории, вызванной воздействием наркотических анальгетиков на болевые рецепторы. Но парни с жетонами «К» медуниверситеты не кончали и не в курсе вашей клинической фармакологии. Поэтому проводниковой анестезии (блокаде нервных сплетений) в сознании я, по своему малодушию, предпочитаю анестезию общую, когда больной спит под гипнотиками и опиатами. После операции пациент пробуждается в состоянии лёгкой эйфории и недоумевает:

– Всё, что ли? Ничего себе! Не то что там (в N-ской медсанчасти) – вкололи обезбол и стали резать по живому[63]. После освобождения найду его. А вас, доктор, как звать?

– Просто доктор. – Я намеренно не снимаю маску.

– Не, ну, вы здесь все такие … хар-рошие. Я как дома побывал…

– …под промедолом, – добавляю я про себя.

Тут надо сказать, что словарный запас у большинства раненых с жетоном «К» был небольшой, поэтому каждое их слово, лично для меня, дорогого стоило.

В операционной меня ждал коротко стриженный, лет около 26–28 боец с позывным «Мурзик» с огнестрельным ранением мягких тканей немного ниже спины. Будучи случайно мобилизованным (вышел за сигаретами) гражданином ныне признанной Луганской Народной Республики, он получил ранение на полигоне в процессе боевого слаживания. Каким образом свой автомат выстрелил ему в интересное место – можно было только догадываться. Натянув простыню до подбородка и оглядываясь по сторонам, он был несколько ажитирован, потому что слева от него визжала пила Джигли[64]– это травматологи под спинномозговой анестезией кому-то ампутировали ногу выше колена. При этом сам раненый был в сознании и разговаривал с ними. Справа от Мурзика нейрохирурги, приступая к трепанации черепа по поводу черепно-мозговой травмы, уже снимали скальп с пострадавшего. То, что этот человек был уже под наркозом, ему было неведомо. Пока я пытался собрать у Мурзика краткий анамнез, в операционную закатили Смеха, который, не иначе как для смеха, подмигнул ему препарированными глазодвигательными мышцами левого глаза.

Надо ли говорить, что, когда хирурги начали обрабатывать Мурзику рану перед операцией, он от страха уже терял сознание?

Но среди травмачей и хирургов всех мастей, которые на этой войне только то и делают, что днём и ночью пилят и режут, есть один добрый доктор. Иногда один на все столы в операционной. Не буду бить себя в грудь, потому что это мой брат или сестра – анестезиолог. Наша задача – чтобы такой вот Мурзик побыстрее заснул и мурчал во сне, пока его оперируют. Пациент может даже не дышать, на этот случай аппарат ИВЛ «работает, а мы отдыхаем».

Мурзик тоже проснулся без проблем и, ожидая, когда его отвезут в палату, уже спокойно, натянув простыню до подбородка, наблюдал за происходящим в операционной. Когда за ним приехали девчонки – медсёстры из хирургии, Мурзик выглядел умиротворённым и глазки у него блестели от последействия наркотических анальгетиков. Было за полночь, я уже порядком умотался и хотел спать, поэтому приказал ему как бойцу:

– Мурзик! Ноги-руки у тебя целы. Давай перелазь на каталку!

– Мурзик, котик мой! Иди ко мне! – ласково обратилась к нему медсестра Оля.

И Мурзик, даже не мяукнув, переполз на каталку, не сводя глаз с симпатичной Оли. Она тоже за день устала, но, заметив блеск в глазах Мурзика, тоже улыбнулась. Жизни Мурзика уже ничего не угрожало, поэтому он поехал в палату хирургического отделения.

Через пару дней меня попросили подготовить к операции раненого с повреждением плечевой артерии.

Листая его историю болезни, я понял, что это был интересный случай для сосудистых хирургов: осколок зашёл сверху в левое надплечье, не защищённое бронёй, и застрял между плечевой артерией и плечевым сплетением. По правилам баллистики, плечевая артерия и нервы левой руки пострадали от сотрясения и термического воздействия настолько, что артерия затромбировалась и кровоснабжение по ней частично прекратилось. Также возник неврит – воспаления нервов, иннервирующих пальцы левой руки. Как его оттуда удалить – хирурги сами пока толком не знали, но надо было что-то делать, потому что это сопровождалось настолько интенсивными болями, что ночью этот раненый мог спать только под промедолом.

Зайдя к нему в палату, я увидел Мурзика, который лежал напротив и, сказав мне «здрасте», на всякий случай укрылся простынёй до подбородка.

Познакомившись со своим предстоящим пациентом, я начал заполнять бланк осмотра анестезиолога: ФИО и т. д. Это был вагнер, крепкий парень лет тридцати, без вредных привычек. Не помню его позывной, про себя таких бойцов я называю «Монолит», и мне непонятно, как вообще их пробивают осколки. Он был красавец в прямом и переносном смысле. Правильные черты лица, голубые глаза, коротко подстриженные смоляные волосы, аккуратная бородка и низкий голос, выдававший избыток тестостерона. На левой половине груди у него красовалась витиеватая татуировка, слава Богу, не пострадавшая при ранении. «Кажется, чего-то удостоен, награждён и назван молодцом»[65]. Его анамнез без аллергии и сопутствующих заболеваний был неинтересен для анестезиолога, поэтому я сразу начал о наболевшем:

– Сильно болит?

– Да. Когда дают воду[66], держу пальцы под холодной струёй – немного стихает. Сплю под промедолом.

«Все бы так говорили о своём наболевшем», – думал я, заполняя протокол осмотра анестезиолога в истории болезни.

Операция реканализации (восстановление кровоснабжения) по левой плечевой артерии могла сопровождаться кровопотерей. Трансфузиолог заранее заказал в операционную пакетов десять донорской крови и замороженной плазмы. Мы прикатили в операционную аппарат Cell Saver[67], чтобы забирать из раны кровь, а затем, после центрифугирования, возвращать обратно отмытые эритроциты.

Но, добравшись до плечевого сплетения, сосудистые хирурги, опасаясь массивного кровотечения, не стали удалять этот злополучный осколок, так как он был прочно спаян с левой подключичной артерией и веной.

– Потом вытащат, когда инкапсулируется (то есть обрастёт капсулой из соединительной ткани). Сейчас опасно – можем порвать левую подключичную артерию. Если хлынет кровь – на зажим артерию не взять. Начнёт хлестать в плевральную полость – не остановить, и «больной весь вытечет», хоть море крови перелей! Даже Cell Saver не поможет, потому что кровь в плевральной полости не сворачивается. Поэтому, – обратился ко мне знаменитый «сосудолог» ЛНР, – давайте так оставим.

Надо ли говорить, что мой ответ был утвердительным, а настроение заметно улучшилось?

Далее, посовещавшись, уважаемые коллеги накинули шунт между левой сонной и плечевой артериями, использовав для этого вену, взятую из голени этого же пациента. То есть не стали трогать тромбированный участок плечевой артерии, а обошлись малой кровью. Как потом оказалось, приняли правильное решение, потому что после операции боли прекратились, осталось только онемение в пальцах левой руки. Значит, симптоматика была обусловлена не столько повреждением нервов, сколько ишемией (недостаточным кровоснабжением).

– Сплю уже без промедола, – резюмировал сам пациент через пару дней после операции.

Мне казалось, что его сосед по палате за всем этим внимательно наблюдал, но лишнего не мяукал.

Известно, что на войне случаются небоевые травмы и чаще, чем в мирной жизни, обостряются хронические заболевания сердечно-сосудистой системы. И с этим, как говорит один наш одиозный руководитель клиники сердечно-сосудистой хирургии, тоже «надо что-то делать».

Дальше как профильный специалист я был задействован в рентгеноперационной на коронарографиях (исследованиях сердечных артерий) и церебральных (мозговых) ангиографиях, а также стентированиях поражённых атеросклерозом артерий нижних конечностей, то есть ног. Операции на нижних конечностях были гибридными, то есть сочетали в себе открытый доступ через кожный разрез и внутрисосудистый с помощью рентгенконтрастных веществ и катетеров. Анестезия, соответственно, сочетала в себе варианты внутривенного наркоза и регионарного обезболивания, когда с помощью спинномозговой и эпидуральной анестезий «выключались» больные ноги пациента. Надо сказать, что наши донецкие и луганские эндоваскулярные хирурги не боялись браться за операции удаления тромбов из артерий головного мозга, сердца, верхних и нижних конечностей и работали, что называется, «на должном уровне». Это радовало, к тому же в операционной никто не стоял над душой со своим бесцельным (хотел написать – бесценным) призывом «Надо что-то делать!». Мы довольно быстро сработались, но я больше тяготел к своей нереализованной стезе – нейрохирургии и старался ходить с ними в операционную.

Третий запомнившийся мне пациент был соль или уголь, как хотите, Донбасса. Мужичок лет под пятьдесят, отец четверых детей, в прошлом работяга, а с 2014-го – ополченец первой волны, которых на сегодняшний день в живых мало осталось. История его жизни (anamnes vitae) была нехитрая для тех, кто помнит, с чего всё начиналось. Весной 2014-го пошёл в ополчение, воевал, попал в плен.

– Обменяли?

– Нет, сам выбрался.

– Сбежал, что ли?

– Нет. Вы же знаете, что в 2014-м на день их незалежности зашли ваши и нацики, побросав свои позиции у Луганска, разом побиглы. Я сидел у них на подвале, и они не знали, что со мной делать. Забрали с собой. По дороге один хотел меня прикончить, но другой его остановил: «Зачем на этого “колорада” пулю тратить? Куда он убежит, связанный по рукам и ногам?» И толкнул меня за борт из машины: «Лисы в лесу сожрут!» Слава Богу, не разбился и через два дня вышел к своим. Так что у меня с ними свои счёты. Старший сын, как 24 февраля всё началось, пошёл добровольцем. Младший – как только исполнилось восемнадцать. Жена с двумя дочками переживают, конечно, но какие у нас варианты? Я этих мразей, пока был в плену, хорошо запомнил.

Его аnamnes morbi (история заболевания) был не менее интересен. Николай Петрович, кажется, так его звали, был непьющий и некурящий. И непонятно, откуда у него в 47 лет был такой выраженный атеросклероз и случился тромбоз подколенной артерии в одной ноге. Ишемические боли не давали ему покоя ни днём ни ночью. Кровоток по подколенке и ниже надо было как можно быстрее восстанавливать, пока не возникла гангрена.

Посоветовавшись с хирургами, которые планировали удаление тромба вышеописанным методом, я решил сделать ему сочетанную анестезию. Объясню по-простому: поставить укол в спину и заморозить нервы, иннервирующие ноги, затем завести между позвонков катетер, чтобы добавлять анестезию на операции и обезболивать потом в палате по мере необходимости. Ещё, чтобы пациент особо не переживал, сделать ему неглубокий наркоз – пусть хоть в операционной выспится.

Операция протекала с «техническими сложностями», как комментировали хирурги: тромб ускользал из ловушки, наверное, потому, что наркоз был несвежим. Но пациент был не в курсе происходящего, потому что спал и дышал ровно. Показатели гемодинамики были стабильны. Но анестезиолог ведь тоже человек, ему не то что раз в день поесть, ему и выпить хочется! «Всё имеет свой конец, даже операция», – гласит одна из заповедей анестезиолога. Эта операция ближе к полуночи тоже закончилась. Пациент проснулся и поехал досыпать в палату под продлённой анестезией через катетер, вставленный между поясничных позвонков. (Братья-анестезиологи! Это я как могу объясняю неспециалистам метод эпидуральной анестезии.) Надо ли говорить, что все изрядно устали и хотели спать. Но хирурги предложили мне выпить с ними чаю в ординаторской.

На этот случай у меня есть анекдот про Чапаева, который говорит Петьке: «У меня порядок такой: я чай пью – и ты садись чай пей! Я пью что покрепче – и ты садись… чай пей!» Но у луганских хирургов насчёт субординации всё было в порядке. Как когда-то в 90-е, они садились за стол всей сменой, и каждый норовил завоевать самую красивую медсестру. Мне известно, уж поверьте, что среди всех женщин настоящих красавиц процентов 10–15, страшненьких поменьше, но чем мы, русские, белорусы и украинцы, отличаемся – так это тем, что в основном все наши девчонки милые и симпатичные. Как раз дежурила Оля, которая только что приняла этого больного из операционной, и ей некогда было участвовать в нашем позднем «чаепитии». Наконец она набрала все анализы, сделали все инъекции новому пациенту и, по приглашению завотделением, присоединилась к нашей мужской компании. Все мы обрадовались, но ненадолго, потому что за столом Оля была «не с нами» и, казалось, не замечала оказываемые ей знаки внимания. «Ой, забыла Мурзику таблетку на ночь дать». Через время опять: «Ой, Мурзику надо температуру померять», «Ой, там Мурзик…»

– Да забирай себе этого Мурзика, пусть у тебя дома мышей ловит! – не выдержал завотделением.

Все коллеги оставили наполненные было рюмки с чаем и уставились на смущённую Олю. И тут я понял, что, кроме меня и завотделением, никто не знает, о ком вообще идёт речь. Оля, сказав: «Спасибо за чай!» – ушла на пост заполнять температурные листы.

Я ещё немного посидел и пошёл спать, но напоследок решил взглянуть на своего сегодняшнего пациента, который лежал в одной палате вместе с предыдущими. Оля сидела на посту и уже раскладывала таблетки на утро.

– Ну как, Олюсик, наш сегодняшний, а? – расслабленно спросил я, немного пошатываясь от усталости.

– Всё нормально, доктор. Спит.

– А твой котик?

– Да так… капризничает. – Она улыбнулась. – Не хочет выписываться.

Мне показалось, что сама Оля этого не очень-то хочет. Всё с вами понятно, молодые люди.

В палату можно было не заходить. Но так как это было моё крайнее дежурство, напоследок я всё же решил проведать своих подопечных. Мурзик не спал и, натянув до подбородка простыню, кажется, чего-то ждал. Мне показалось, что глазки его снова блестели, но уже без какого-либо медикаментозного воздействия. Я, немного разгорячённый чаем, спросил его:

– Не спишь, котик? Вот скажи, пожалуйста, как тебе удалось увести самую красивую медсестру, а?

Мурзик замер. И тут неожиданно вагнер-монолит, лежащий на соседней койке, поставил меня в тупик:

– Доктор, получается вы нас ниже плинтуса опускаете?

Впору было мне ответить: «Нет, дружище. Просто на самом деле, по-настоящему, бабы любят только бедных и несчастных. Ты же им ни на что не жаловался?» Но Монолит мог мне возразить: «Так и этот Мурзик тоже не мяукал!» И указал на пациента, которому не более часа назад мы удалили тромб из подколенной артерии: «И вот тот, Петрович, кажется, раньше стонал только, а так тоже – ничего такого мы от него не слышали».

Не знаю. Мне как-то говорили, что любят не за что, а вопреки. Может, правда? Спрашивать у медсестры Оли я не стал. Счастье любит тишину.

На прощание мне надо было сказать Мурзику о неполном соответствии своему позывному, потому что он позволял среднему медперсоналу гладить и чесать себя за ушком, но в знак благодарности ни разу не мяукнул.

«…а может, это не самострел, а всё же ранение в мягкие ткани ниже спины? – думал я, оформляя его историю болезни на ВВК (военно-врачебную комиссию). – Так и запишем: ранение на фоне контузии от происходящего. Зачем парню жизнь портить? Всё равно, после того как только сможет садиться, опять мобилизуют. Но перед выпиской надо будет его немного пошантажировать, так чтобы он к своей медсестре с цветами пришёл. Не всё же коту масленица».