Каждый из моих коллег, недавно сдавший кровь для раненого, в феврале 2023-го сам мог попасть под обстрел, выезжая с ним на эвакуацию в Луганск. Спокойный Амирхан на эту войну попал много раньше нашего знакомства и как-то рассказал, что пули на самом деле не свистят, а издают характерный стук, когда пролетают рядом. Тем не менее про нас – гражданских врачей, отработавших на Рюмке во время своих отпусков, – отважный Прилив потом написал в общем чате: «Никто из вас не виноват в том, когда он приехал работать. Кому-то повезло больше, и он приехал раньше и отработал на Рюмке, в Светлодаре, в Первомайке весь контракт, кто-то, как Лиман, залетел на время своего отпуска, а кто-то, как Профессор, приехал под самый конец и не успел толком себя проявить, но ведь главное – это то, что человек приехал. Это уже очень дорогого стоит – просто приехать. Особенно для гражданского человека, с войной незнакомого».

Но все мы, отработавшие в Рюмке свой контракт, раньше были гражданскими врачами. Например, непревзойдённый Радуцей заведовал отделением торакальной онкохирургии в областной больнице. И всё у него ладилось с дальнейшим карьерным ростом, потому что его отец – видный профессор, зав. кафедрой. Но, как сам Радуцей сказал в интервью корреспондентам, приехавшим в госпиталь Рюмку много позже вышеописанных событий, он, «когда всё это началось, приехал сюда и ни разу об этом не пожалел». После завершения «бахмутской мясорубки» прошло полгода. Радуцей работает там же, но уже под другим патроном. Как хирург он по-прежнему не превзойдён. С цензурой теперь стало полегче, и Радуцей иногда скидывает в чат короткие видео, где в режиме реального времени, не отходя от операционного стола, рассказывает об очередной спасённой жизни. Правда, заканчивает теперь слоганом «Ахмат – сила!». Наверное, тоже, как и автор, любит крепкий чай, предпочитая «Ахмад».

После возвращения я, со слов своих друзей-коллег, узнал предысторию второго хирурга – Родоса. Почему он взял себе такой позывной, мне до сих пор непонятно, потому что еще после окончания мединститута по распределению он поехал работать хирургом не в Грецию на остров Родос, а в Забайкалье. В небольшом городке районного значения как хирург он был востребован 24/6/365. После того как вылечил сына мэра города, его карьера стремительно пошла вверх. Но и без связей, года через три, Родос вполне соответствовал должности заведующего хирургическим отделением. Через пару лет, отучившись дистанционно на организатора здравоохранения, он стал главным врачом Забайкальской больницы. Родос с командой, сам будучи оптимистом, начал оптимизацию медицины Забайкальского края.

Его заметили в округе. Начались проверки по вскрывшимся фактам здравозахоронения, и к мэру города появились вопросы. Но ведь человек не безгрешен. Родос, по виду обычный российский мужик из сибирской глубинки, внешне похожий на ныне покойного губернатора – юмориста Михаила Евдокимова, тоже, видимо, был не без греха. Наверное, как и все мои коллеги – хирурги и анестезиологи-реаниматологи, считал, что все грехи он каждый божий день и через ночь отрабатывает в операционной. Мэр этого не ведал, он ночью спал, но проверяющие надзорные органы работали в обе стороны.

Как известно, далеко от Москвы закон – тайга. Двум медведям стало тесно в одной берлоге. Как раз вскоре предстояли выборы местных органов самоуправления, и среди электората крутилась похабная песенка: «Выборы, выборы, Сергей Саныч – наш директор, остальные – 3,14…ы». Остальные это знали, но то, что это стало известно всем, им, наверное, не понравилось. Его сперва сняли с предвыборной гонки, а потом сняли показания у соучастников. Бежать из России он и не думал. А куда бежать, когда вокруг:

Но за ним машина приехала, и он попрощался с семьёй.

Стройная история? Не буду лукавить – образ немного собирательный, составленный из anamnesis vitae нескольких моих друзей-хирургов, с кем посчастливилось познакомиться в этой ЧВК. Может, он кажется не вполне соответствующим нашим российским реалиям? Так вы поправьте меня, уважаемые читатели. Но этот персонаж реально, будучи хирургом, баллотировался в мэры. Его предупредили. Он не понял. И попал в тюрьму. Оттуда – на СВО. Воевал четыре месяца штурмовиком(!), потом медиком ШО. Не знаю, какими судьбами, попал в эту ЧВК, названную мною Честной Врачебной Компанией, и стал вторым хирургом после непревзойдённого Радуцея.

При общении с Родосом ощущался контакт не только с раненым, но и с анестезиологом. Поэтому работать с ним в операционной было комфортно. В реанимации он на пару с Амирханом мог бесконечно стоять у койки со своим пациентом, пока не приходило понимание, что делать дальше: опять брать в операционную или пока понаблюдать за дренажами.

Родос отработал три полных контракта. И вернулся в семью, которая всё это время его ждала. Если бы я отработал хотя бы один контракт с этим человеком, то, наверное, написал бы больше и интереснее в духе классиков русской литературы: мол, глыба, матёрый человечище. Но если не знать его историю, у вас, мои дорогие читатели, при общении с ним сложилось бы впечатление о нём как о человеке добром и с мягким характером. К его чести, Родос, в отличие от автора, никогда не матерился, даже когда в операционной была полная ж…

20 мая 2023-го Первый объявил о взятии Бахмута, и после 25 мая начались передача позиций МО РФ и Росгвардии и поэтапный выход ЧВК из города и окрестностей. Бойцов роты охраны на Рюмке становилось всё меньше, а раненых стало поступать всё больше. Но не это меня тревожило. Я представлял, что может быть, если укры, пользуясь нашей ротацией, повторят харьковский прорыв сентября 2022-го. Сперва по трубам вентиляции мы услышим оглушительный прилёт в ворота Рюмки, погаснет свет, потом почувствуем запах гари, станет трудно дышать… и другие варианты развития событий представлялись мне в соответствии с моим воспалённым воображением.

Тем более что совсем рядом находилась «Стена плача» – мемориал на месте убийства евреев, которых немцы 11 января 1942 года вывезли в заброшенные шахты по добыче алебастра в черте города. После того как евреев завели в шахту, раздались выстрелы, и вход в шахту был завален, в результате чего те, кто не погиб от выстрелов, задохнулись. Согласно немецким и румынским отчётам, было убито 1317 человек, из которых 1224 были евреи. После войны над шахтами построили Артёмовский завод шампанских вин. В 1999 году благодаря усилиям еврейской общины города и поддержке директора завода на месте массового убийства установили памятник, известный как «Стена плача».

Отдыхая после дежурств в опустевшей комнате, наедине с самим собой, без отвлекающего интернета, я старался вспоминать солнечные и радостные дни своей жизни, предполагая, что можем оказаться все мы за «Стеной плача» вместе с евреями, замурованными здесь немцами в январе 1942 года, и грунтовые воды сильнее потекут по этой стене. Через какое-то время далеко отсюда моя дочь, открывая своего любимого Хемингуэя, вдруг поймёт, по ком сегодня так звонит колокол.

Пару раз, когда в подземелье выключался общий свет, приходило ощущение какого-то сюрреализма.

В столовке горит фонарь, и рядом со мной сидит парень лет около тридцати и рассказывает, как сам два года сидел в одиночной камере и так привык к тишине, что начал слышать стук своего сердца. После, вспоминая его отрешённый взгляд, я гадал: а за что он мог присесть на десятку? Понятно, что в этой Честной Ватажной Компании за любопытство язык не отрежут, но лучше как Петя Ручечник в известном фильме: «Я помолчу лучше, здоровее буду»[109].

К нам подсаживается его брат по отряду, с забинтованной рукой и опалённой бородой, вежливо при этом меня спрашивая:

– С вами можно, доктор?

Я не в белом халате. Откуда он знает, что я доктор?

– Да, конечно. Вода в чайнике пока ещё не остыла. Вам чай, кофе? – спрашиваю.

– Капучино, – отвечает он, и я понимаю, что, раз с юмором у человека всё в порядке, можно его и поспрашивать.

– Что, парни, как там дела? Потери большие? Пленных берёте?

– Дожимаем последний квартал. Потери сейчас не такие, как вначале. Когда идём в накат, командир всё видит по квадрику и координирует по рации. Пленных не берём. Куда их девать, когда идёшь в первой волне? А в спину выстрелить потом могут, хоть и раненые. Когда уже прошли, на зачистке забираем тех, кто выжил, и отправляем в тыл, но мало кто из хохлов до этого доживает. Мирняк, тот, который ещё остался по подвалам, молчит, когда мы кричим «Живые есть?». Если ответа нет, то надо кидать туда гранату – а вдруг засада? Но они, перепуганные, не знают, на каком языке отвечать, потому что укры тоже кричали «Живые есть?» и, если им отвечали «да», а не «так», кидали гранату. Поэтому мы не торопимся. Один раз отводили человек десять из подвала в наш тыл, так один дед всю дорогу не унимался: «Агрессоры, агрессоры! Слава Украине, слава Украине!» Контуженый был, походу. Вот куда такого девать? Он же в ПВР (в пункте временного размещения) взбаламутит всех беженцев! Отвели его подальше и говорим: «Дед! Если не замолчишь, прям сейчас здесь тебя на ноль помножим». Что это значит, он, видимо, сразу понял и замолчал. А как вы хотели? У хохлов вообще разговор короткий. Но и мы их кошмарим, чтобы не расслаблялись. Недавно парни засекли одного – выходил каждое утро на зарядку, так они его под раз-два и сняли с дальней дистанции.

Я представил: апрельское утро, солнце. Человек проснулся и понимает, что ему надо подняться, умыться и, как раньше, сделать зарядку на свежем воздухе. Тогда, несмотря ни на что, ему вновь захочется жить. Я сам, чтобы не закурить, в перерывах хожу в качалку, расположенную между винных бочек, и тягаю железо под музыку.

Уважаемые Z-писатели, пишущие сегодня на востребованную тему СВО только на основе представляемых образов героев и своих ассоциаций! Должен сказать, что вы упустили шанс написания по мотивам подобных рассказов увесистого кирпича, который мог бы быть отмечен всевозможными премиями со множеством переизданий с приличными гонорарами.

Они бы вам тискали свои тюремные ро́маны[110], а вы бы их обрабатывали, литературно, конечно.

Жанр «штрафных батальонов», задействованных в СВО, в полной мере пока ещё не освоенный, но, как показывает набирающая популярность книга бывшего Шторм-zетовца Даниила Туленкова, довольно востребованный. Особенно если сам автор в этом участвовал.

Один мой коллега, категорически просивший ни сном ни духом о нём никак не упоминать, человек с двумя высшими образованиями – медицинским и психолога, в курилке подолгу с ними общался и пересказывал мне некоторые истории из прошлой жизни бойцов К. от смешных («Я при поиске новой работы, если там нечего украсть, вообще её не рассматриваю») до трагичных, сравнивая со своей, приведшей его в эту ЧВК на добровольный контракт.

Я, слушая его длинную историю с жёнами, детьми, ипотеками и судебными приставами, больше думал про себя: а мне на что, в принципе, жаловаться? Мне бы самому больше послушать да записать из первых уст, но я после дежурств в реанимации, наверное, достаточно уматывался, поэтому больше подсознательно стремился к уединению.

Или нашим современным рифмоплётам не отправлять бы свои стихи на конкурсы Z-поэзии, а по примеру Сергея Есенина, но на трезвую голову, почитать бы их раненым «кашникам» – бывшим ворам и бандитам, но не в кабаке, а здесь – в катакомбах Рюмки. Вот бы где вдохновение их с головой накрыло!

Про певцов, рвущих свои голосовые связки за Россию и свободу до конца, всё ясно: не приехали с концертом, потому что с акустикой в катакомбах было всё в порядке. Так, что украинцы под Часовым Яром, докуда простираются подземные лабиринты, могли услышать: «Москва! Звонят колокола! Москва – златые купола!» – и явиться на концерт без билетов, чтобы посмотреть, как у них под носом проходит летопись времён.