Из штурмовых отрядов, воюющих в Бахмуте, к нам на практику отправляли медиков ШО, которым за неделю надо было что-нибудь рассказать про неотложку и обучить практическим навыкам ручной ИВЛ и сердечно-лёгочной реанимации.

Когда про военных медиков говорят, что, мол, спасают жизни, я не верю. Мы работаем, чтоб внуки всем сказали: дед – красава[106]. Спасают медики штурмовых отрядов. В первую очередь, конечно, свою жизнь, когда между прилётами ползком добираются до раненого на поле боя или во время обстрела кидают ему трос, чтобы зацепить и вытащить. В красной зоне, то есть на поле боя, наложение кровоостанавливающего жгута и обезболивание раненому фельдшер делает в положении лёжа, прикрываясь его телом от пуль и осколков. Потом тащит раненого в жёлтую зону – в какое-нибудь укрытие, опять прикрываясь его телом, где можно будет, уже стоя на коленях, продолжить осмотр и выполнить перевязку.

В зелёной – безопасной – зоне, то есть в подвале, в оборудованном медпункте можно будет уже поставить вену, начать инфузию, даже выполнить ручную вентиляцию лёгких незабвенным мешком Амбу. И дальше, на «скорой», петляя между воронками, гнать к нам на Рюмку.

Вы спросите, а почему медик вытаскивает с поля боя, прикрываясь раненым? Я не спросил, стажёр мне сам ответил: «Наша жизнь в приоритете. Потому что если этого раненого задвухсотят на эвакуации, а я останусь жив, то смогу ещё многих вытащить из красной зоны. Поэтому снайперы и охотятся за нами. Вообще, знаете, сколько наша жизнь стоит? – Он назвал сумму. – А вы – доктор, поэтому ваша стоит ещё дороже. Поэтому будьте, пожалуйста, поаккуратней на выездах!»

Этим смелым парням – и беда не беда, если в рюкзаке неотложки есть сигарета ожидания. Закуриваешь её после окончания обстрела и не спеша выкуриваешь до фильтра. Получается две минуты – за это время враг успевает перезарядить свой АГС (автоматический гранатомёт) и опять начать из него крыть. Ну а если докурил – и тишина, можно выходить из укрытия.

Занятия вёл Прилив, передавая им свои знания питерской школы «Джаника» – института скорой помощи имени Джанелидзе. Когда не было поступлений раненых, я сам слушал его с удовольствием. Но, соответственно своему темпераменту, иногда играл в «остановку», падая на свободную койку со словами «Я умер! Поехали!», и парни очень аккуратно, чтобы не переломать мне рёбра, начинали непрямой массаж сердца и, стараясь не задушить, прикладывали лицевую маску и дышали мешком. Я старался дышать синхронно и просил давить мне на нижнюю треть грудины, а не на печень, которой предстояло хорошо поработать сразу после контракта.

Но по своему опыту я знал, что толк от таких тренингов сомнительный, и при первой возможности показывал это на практике.

«Человек смертен», – когда-то написал классик[107], «а на войне он смертен внезапно», – добавил бы наш современник. «…но подчас обратимо», – продолжил бы мой брат-реаниматолог, когда в палату на третью койку закатили открытое огнестрельное ранение головы без дыхания и пульса на магистралях[108].

– Он стоит! – прозвучал краткий диагноз сопровождающего медика.

– Так! Качаем! – Я сам ожил после лекции и от теории приступил к практике сердечно-лёгочной реанимации, комментируя свои действия: – Трубу!

Прилив заинтубировал трахею и подключил пострадавшего к аппарату ИВЛ.

– Центр!

Доктор Шунт с лёту поставил центральную вену и начал струячить физраствор.

– Адрен!

Фельдшер уже подавал шприц с адреналином.

Завели быстро, минут за пять, но повязка на месте выбитого глазного яблока набухала кровью, и опять на ЭКГ-мониторе пошла брадикардия – редкий пульс, свидетельствующий о нарастающем отёке мозга. Пока делали рентген черепа, Амирхан начал противоотёчную терапию.

«Счастье – это когда тебя понимают», – читаем мы у философов. Применительно к этой ситуации я бы добавил, что счастье – это когда вы с коллегой находитесь в одной парадигме. Амирхан достаточно хорошо разбирался в патофизиологии черепно-мозговой травмы и мог титровать препараты по их воздействию на рецепторы. Мы понимали, что, скорее всего, у пострадавшего мозг сдавливает гематома и он вклинивает в большое затылочное отверстие черепа, передавливая жизненно важные центры дыхания и кровообращения. Ему срочно надо было делать КТ головы и оперировать в условиях ЛРКБ. В то же время, объективно, этот раненый был нетранспортабелен – сто пудов помрёт в дороге. Наверное, я завис, и Амирхан вовремя переключил меня на другого пациента:

– Лиман! Собирайся, повезёшь первую койку.

Поясню: мы, реаниматологи, настолько выгораем, что и в мирной жизни не запоминаем своих пациентов по фамилиями, а сейчас, по перегрузу, раненых – по позывным.

– А этот?

– Да помрёт скоро… Не судьба.

Я сник и обратился к своим стажёрам:

– Парни, вы хоть поняли, как качать-то надо?

– Да, спасибо! Супер!

– Продолжайте в том же духе… – ответил я им «на автомате» и покатил «первую койку» в «скорую».

По возвращении увидел, что третья койка пуста. Всё ясно. Чудес не бывает.

Амирхан, сидя ко мне спиной, что-то писал. Я подошёл:

– Когда помер?

– О, Лиман! – Амирхан, самый спокойный наш доктор, вдруг вскочил и, почти как я, замахал руками: – Ты только уехал, он опять остановился. И этот стажёр ка-ак давай его месить! И тут у него (у раненого) фонтан крови из глаза – вах! Этот стажёр перепугался. «Я ему глаз, – говорит, – выдавил».

– Чего? Какой глаз? У него же энуклеация (выбит то есть).

– Ну да, точно! Из глазницы фонтан крови миллилитров двести-триста ка-ак даст фонтаном! Вах!

– И что? – спросил я, уже зная ответ.

– … и всё – пошёл синусовый ритм, давление поднялось, больше не останавливался. Значит, точно – гематома была. Резко надавили на грудину – внутригрудное давление передалось на внутричерепное и выдавило гематому через глазницу. Больше не останавливался. Прилив его в Луганск повёз. Иди отдыхай, Лиман. – И он снова стал что-то писать.

«Всё ясно… Теперь мозг ничего не давит, если он там ещё остался», – думал я в столовке, полоская чайный пакетик в пластиковом стакане.

Один из счастливых случаев. Но, к сожалению, мы не отслеживали дальнейшую судьбу своих тяжёлых пациентов, которых переводили в ЛРКБ. После завершения бахмутской мясорубки мои коллеги, отработавшие до конца этот контракт, подсчитали сравнительную летальность и выживаемость в прифронтовых госпиталях ЧВК и МО. Оказалось, что выживаемость на Рюмке была много выше, чем в других таких же госпиталях первой линии. Может, за счёт короткого плеча доставки раненых – всего 10–15 минут бешеной езды на «скорой» под обстрелом? «Профессионализма и самоотверженности» врачей, фельдшеров и операционных сестёр, как пишут в наградных? Благодаря логистике и медобеспечению? Или за счёт моря донорской крови и айсбергов плазмы в холодильнике? На мой взгляд, все эти факторы имели место быть и сложились в единый вектор взаимодействия благодаря толковому главному врачу с позывным вождя мирового пролетариата.