В условиях современной войны, время от начала необратимого шока до смерти от кровопотери в среднем составляет 2–2,5 часа. Все реаниматологи знают о правиле «золотого часа», во время которого всеми доступными методами надо остановить кровотечение, обезболить и начать вливать кровезаменители, лучше – донорскую кровь и плазму, ещё лучше – цельную кровь, и быстрее везти раненого в госпиталь.
О том, кто где работал до заключения контракта с ЧВК, можно было догадаться по тому, кто как выполнял свой функционал и мог на врачебном обходе или консилиуме рассказать, что происходит с раненым, какова дальнейшая тактика и перспективы лечения. Обращение друг к другу по позывному нивелировало возрастные различия и прошлые заслуги согласно учёной степени, врачебной категории и выработанному медицинскому стажу и предполагало завоевание положения и авторитета с нуля.
Это для восприятия на уровне сознания. Но, как известно из психологии, в 93 % случаев нами движет подсознание, а в экстренных ситуациях вы больше чутьём определяете уровень квалификации и компетентности своего коллеги.
Когда-то во время учёбы в мединституте я подрабатывал по ночам и по выходным медбратом в реанимации. И одна доктор, с которой мы сработались, говорила про меня: «Тебе чем хуже, тем лучше». То есть в переводе с медицинского: чем тяжелее больные, тем мне интереснее. Но скажу честно: такого реанимационного драйва, как на Рюмке, я за свои 20+ стажа не припомню.
Коллектив врачей в медгруппе ЧВК собрался очень разнообразный, каждый со своим клиническим опытом, но каждый из нас был одержим общей идеей помощи раненым, формирующей единый вектор силы.
Один известный московский хирург, приехавший в аккурат ко взятию Бахмута, не был задействован в операционной, но убеждал нас при боевой политравме, сопровождающейся геморрагическим шоком (шоком от потери крови), как можно раньше переливать кровь раненому. Его позывной был засекречен, и мы, не сговариваясь, стали называть его Профессором. Может быть, потому, что он, по своей кафедральной привычке, пытался контролировать, кто с каким ранением поступает, и давал советы не только хирургам, но и нам – реаниматологам.
– Бери первую отрицательную и начинай переливать прямо в окопе или по пути в госпиталь! – советовал он нам в столовке и на перекурах.
– Согласен, при такой быстрой езде можно проскочить даже нашу смертельную триаду: гипотермию, ацидоз и гипокоагуляцию![96]
– Даже тетраду, мой дорогой Константин Юрьевич! Гипокальциемию[97] тоже не забываем. Как можно быстрее ставим вену и переливаем! Весь мир к этому возвращается.
Но в Бахмуте плечо доставки от передовой до нашего подземного госпиталя занимало минут 15–20 быстрой езды на скорой. Во время транспортировки сопровождающий медик ШО (штурмового отряда), придерживая раненого на ухабах, подчас успевал его только перевязать и обезболить. И лучше было не задерживаться в пути с гемотрансфузией, а быстрее доставить раненого на операционный стол, пока он не «вытек» по дороге.
Однажды, за чаем, я пожаловался на него своему приятелю-травматологу: мол, между нами – анестезиологами и хирургами – проблем нет, но один человек меня раздражает своими советами. Он сразу понял, о ком речь:
– Это ты о Профессоре, что ли? Не парься, не только тебя он достал. Я на него вообще внимания не обращаю. Но скажи, Лиман, по твоему мнению, профессора, например, патофизиологии и биохимии больше тебя понимают в патогенегенезе травматического шока и цитокиновом шторме?
Вопрос был для меня неожиданным, и я, выбирая между самоуверенностью и самоуничижением, ответил нейтрально:
– По идее – да.
– Тогда скажи мне, Лиман: они, эти профессора патофизиологии и биохимии, лучше тебя разберающиеся в травматическом шоке, смогли бы здесь в реанимации лечить этот шок? А вы, анестезиологи, не этим ли каждый день занимаетесь в операционной? Кстати, ты сам-то защищённый? Кандидат или доктор наук?
– Да некогда, знаешь… То ипотека, то ковид, теперь вот война.
– Эх, капитан, никогда ты не будешь майором! – заключил мой брат-травматолог и переключился на рацию.
Я не обиделся, потому что сидели мы с ним не в ресторане и нас уже запрашивали в приёмник.
В следующий перерыв я обедал с Профессором и между первым и вторым спросил его:
– А вы, дорогой Сергей Александрович, вообще, как здесь оказались? – Мы демонстративно нарушали принятые нормы ЧВК, обращаясь друг к другу по имени и отчеству.
– А я сюда для этого и приехал! Надо внедрить протокол переливания цельной крови! Руководство, кстати, меня поддержало, и уже начали определять группу-резус и антиэритроцитарные антитела у добровольцев.
– Ясно. А почему сами не оперируете? Неужели не интересно? – Я хотел узнать, что он за человек.
– Да я пару раз «помылся» на операцию, вижу – всё здесь и так правильно делают. Надо помочь – ещё «помоюсь», но пока не просят.
Мы, анестезиологи, тоже особо не просили друг друга о помощи. Каждый отрабатывал согласно занятой в операционную очереди, кроме одного коллеги. Назову его Михай. Я ранее знал его по работе в Луганске под настоящим именем и отчеством. Мы тогда работали в госпитале второго уровня, согласно плану операций. Но на Рюмке Михай оброс бородой и забурел: втихаря ходил в приёмник, высматривал поступивших раненых и, не дожидаясь, пока хирурги по рации запросят анестезиолога, уже катил в операционную. На недоумение оставшегося без работы коллеги: «Моя же очередь!» – Михай, смущённо опуская глаза, отвечал тихо и не совсем разборчиво: «Да всё нормально, я его уже взял…» Было бы понятно, если бы он уже деньги взял, то есть родственники пациента заранее с ним договаривались насчёт хорошего наркоза, но здесь-то какая выгода? Надо сказать, что присказка насчёт тех, кого работа любит, в его случае не работала. Михай, будучи англоязычным, перевёл с оригинала и поделился с нами методичкой Damage Control Resuscitation в её последней версии, что можно перевести как «борьба с повреждением за выживание раненого».
Но, когда привозили крайне тяжёлого, я не спрашивал брата Михая, занятого интубацией трахеи и подключением раненого к ИВЛ, а ставил центральную вену и струячил кровезамещающий раствор, или, по ситуации, мы менялись местами в операционной. Ведь анестезиолог анестезиологу – анестезиолог! В таких ситуациях Михай, забывая мой позывной, говорил разборчиво и громче обычного: «Спасибо, Константин Юрьевич!» И некоторые коллеги недоумённо переглядывались: мол, что это за позывной такой – «Константин Юрьевич»?
Я не ошибусь, если скажу, что здоровое большинство врачей, приехавших сюда из федеральных медицинских центров, не вдохновлял тюремный фольклор и выражения, пришедшие в ЧВК вместе со спецконтингентом: типа «опустим на подвал», «прострелим коленки» и тому подобное. От лица всех врачей, оставивших свои топовые клиники в Москве, Питере и Екатеринбурге, Мирный мог спросить у бывшего zэка, которому оказало доверие начальство и он пришёл на должность смотрящего уже с богатым тюремным лексиконом: «А ты, вообще, братец в курсе, с кем сейчас имеешь честь разговаривать?» И спрашивал меня, приехавшего сюда в отпуск на подработку: «Как ты думаешь, Лиман, контракт нашего ЧЛХ[98] много выше, чем его з/п в Ёбурге?»[99]
Ответ был очевиден, а спрашивать некогда, потому что в это время на приёмник привезли раненых и одного, с ранением лицевого черепа, наш ЧЛХ покатил в операционную.
У этого раненого не было трудных дыхательных путей, известных моим коллегам-анестезиологам. Взрывом ему оторвало обе ветви нижней челюсти и разворотило верхнюю. Анатомических ориентиров тоже уже не было, язык разрезан пополам осколком, и кровь из повреждённых подъязычных артерий во время осмотра заливала мне поле обзора. Чтобы пострадавший не захлебнулся своей кровью, я попросил санитаров повернуть его на живот лицом вниз, а сам подлез под пациента. На адреналине, под капающей за шиворот кровью раненого, я пытался с помощью ларингоскопа найти вход в его гортань, чтобы вставить интубационную трубку в трахею, но не находил ориентир – надгортанник. ЧЛХ, обработав руки, просто взял и раздвинул кровавые ошмётки, бывшие раньше лицом этого человека. Я увидел голосовую щель с вяло играющими связками и без помощи ларингоскопа вставил туда интубационную трубку, раздул манжету и подключил этого пациента к апппарату ИВЛ. Оказалось всё просто, раненый даже не успел аспирировать, то есть наглотаться своей крови. Санитары перевернули его на спину, мой друг Прилив поставил центральную вену, и я начал наркоз, как песню – с таким хирургом, как наш ЧЛХ, работать одно удовольствие.
Он наложил зажимы на повреждённые артерии языка, перевязал вены и закоагулировал там, где кровило, затем выполнил трахеостому. В целом операция прошла успешно. Кровопотеря была значительная, и, несмотря на перелитую донорскую кровь и размороженную плазму, в реанимацию этого больного я вывез на ИВЛ и продолжающей инфузии норадреналина, который поддерживал артериальное давление. Повязки на забинтованной голове продолжали промокать геморрагическим отделяемым, несмотря на введённую суточную дозу гемостатиков.
В таких случаях иногда помогает прямое переливание одногруппной тёплой донорской крови, в которой присутствуют все факторы свёртывания и глобулярные компоненты, включая тромбоциты.
Старший реаниматолог Амирхан спросил:
– Всё ушили, но продолжает кровить? Надо сделать прямое переливание. У меня как раз первая положительная, больше месяца не сдавал. Готовь свою систему![100]
Мы уложили его рядом на свободную койку и начали прямое переливание от донора к реципиенту, то есть забрали у него 500 мл горячей кавказской крови. За ним свою кровь отдал ещё начальник роты охраны. Суммарный объём прямой донорской трансфузии получился 1000 мл, и после перевязки повязки на забинтованной голове уже не промокали. Доноры, не отходя от больного, пили принесённый мною чай со сгущёнкой.
К утру гемодинамика (пульс и давление) этого пациента стабилизировалась, норадреналин отключили, но седацию, то есть поверхностный наркоз, продолжили. Было ясно, что этот пациент уже транспортабелен, но трястись три часа до Луганска ему лучше будет под наркозом на ИВЛ.
Работать в подземных катакомбах, даже в оборудованных операционных и палате реанимации, когда наверху месяц май, было не совсем комфортно. Поэтому все хотели подвизаться на сопровождение раненого в Луганск. Мне как раз надо было позвонить в Москву. Старший врач, уважаемый Амирхан, об этом знал и, помолившись за меня пророку Магомеду, сказал, чтобы я писал на этого больного переводной эпикриз и собирался. Эпикриз – два слова, и я опять пристал к фельдшеру:
– Слушай, ты же с автоматом поедешь?
– Ну да.
– А возьми ещё свой ПМ с двумя обоймами.
– И одним боевым на всякий случай? Ты чё, док, бриллианты в бойца загипсовал? – спросил меня фельдшер Викинг – огромный парень из российской глубинки, который соответствовал своему позывному только по габаритам. Как фельдшер он был необучаем, поэтому только мешал в операционной своими размерами, но как сопровод на эвакуацию вполне подходил, чтобы, сидя на переднем сиденье, в случае чего закрыть своим телом от осколков доктора вместе с раненым. Поэтому в основном и катался в Луганск и обратно.
Пришлось рассказать ему и водителю свою историю с братом и племянниками, которые после просмотра моих видосов из Мариуполя отправили меня на «Миротворец». Поэтому в случае плена я в обменный фонд не попадаю, а отправляюсь в украинскую тюрьму. И жду «освобождения Украины от нацистов» как минимум лет пятнадцать, если, конечно, мы не достигнем заявленных целей СВО в ближайшей перспективе.
Парни меня выслушали и, как мне показалось, зауважали, но своего оружия не дали: «Доктор, ваше дело – лечить, а мы вас доставим в целости и сохранности, не переживайте!»
Всё обошлось благополучно, и раненого мы доставили в стабильном состоянии. Я, счастливый, позвонил домой: «Привет! Всё нормально, я в безопасном месте. Целую!»
Но то, что своего доктора надо охранять, фельдшер Витинг понял буквально. На обратном пути в Рюмку мы затаривались в известном магазине «Пеликан». Я покупал свежие овощи, а парни – сигареты и энергетики. Потом я, без задней мысли, зашёл за магазин, извините, по малой нужде. Викинг следом за мной с автоматом наперевес. Со стороны это, наверное, выглядело прикольно: огромадный детина в полном экипе под дулом автомата ведёт за угол какого-то худосочного очкарика. «В расход, походу. Жалко, конечно, но сам виноват – ибо не фиг писать в сети х… ю всякую», – могли подумать парни в камуфляже, ожидающие своих из этого магаза.
Когда сели в машину, Витинг как-то смущённо признался: «Доктор, вы не подумайте чего. Я теперь за вас головой отвечаю». Возвращаясь обратно на Рюмку, я сидел на переднем сиденье и, глядя в открытое окно, понимал, что ещё на неделю надо запомнить это голубое небо и свежую зелень.
Со сроками я не ошибся, и ждать долго не пришлось. Примерно через неделю поток раненых увеличился раза в два, и мы догадались, что начался анонсированный полгода назад «контрнаступ сбройных сил», на «зустричь» с которым я сюда и приехал.
Как раз с передовой доставили раненого с торакоабдоминальным ранением (в грудную клетку и в живот), которое во время транспортировки сопровождалось острой массивной кровопотерей с развитием геморрагического шока, то есть частым слабым пульсом и низким артериальным давлением. В операционную его закатили уже с агональным дыханием, без пульса и давления, то есть в состоянии клинической смерти. Мы начали сердечно-лёгочную реанимацию (СЛР): я – непрямой массаж сердца, мой друг Прилив быстро заинтубировал (поставил трубку в трахею) и подключил пострадавшего к ИВЛ. Доктор Шунт поставив катетер в подключичную вену, начал болюсить адреналин и шприцами-пятидесятками нагнетать кровезаменитель гелофузин.
Вы в курсе, что такое «тоннельное зрение»? В практике анестезиолога-реаниматолога – это когда он видит только показатели на мониторе и не замечает, что происходит вокруг. Так, в процессе непрямого массажа сердца, фиксируя на ЭКГ-мониторе только фибрилляцию желудочков (несинхронные сердечные сокращения), я не заметил, как за моей спиной хирурги уже начали операцию: разрез, лапаротомия, зажимы на ворота размозжённых селезёнки и левой почки и – остановка внутрибрюшного кровотечения. Фельдшер за это время успел сгонять в реанимацию за дефибриллятором. Набираю на бифазнике заряд 200 Дж, чтобы никого не стукнуть током, командую «От стола!» и слышу за спиной:
– Что значит «от стола»? Мы оперируем.
У главного хирурга Радуцея в это время, видимо, тоже было включено тоннельное зрение, и он не понял, что оперирует на трупе, а алая кровь, бьющая из повреждённых артерий органов брюшной полости, обеспечивается адекватным массажем сердца и вентиляцией лёгких со 100-процентным кислородом.
– Отпрыгни, щас током жахну! – Я потерял субординацию. – От стола!
Отпрыгнули все. Я сказал:
– Разряд! – и жахнул двумястами джоулей.
Больной подпрыгнул и завёлся.
– Синус, кажется… – заценил друг Прилив и обратился к хирургам: – Продолжайте!
Больной, на наше счастье, завёлся с первого раза: на мониторе пошёл синусовый ритм, и на сонной артерии стал пробиваться пульс.
– СЛР 82 секунды, – сказал потом брат-травматолог, который, будучи не занятым в этой операции, включил хронометр.
Молодец Шунт! Хоть и тормоз по жизни, но успел накачать в него «гелыча», пока я качал ему грудную клетку. Непревзойдённый хирург Радуцей со вторым хирургом Родосом довольно быстро ушили разорванный край печени и хвост поджелудочной железы, поставили дренажи в левую плевральную полость и в живот. В реанимацию я вывез этого больного на инфузии адреналина, который поддерживал сердечную деятельность. Там его подключили к мониторам, начали согревать, артериальное давление начало подрастать, и он закономерно потёк не только по дренажам, но из всех щелей. Разворачивался хорошо известный всем реаниматологам синдром диссеминированного внутрисосудистого свёртывания крови (ДВС), обусловленный острой массивной кровопотерей. Кровь при этом сперва интенсивно сворачивается, образуя кровяные сгустки, закупоривающие повреждённые сосуды, а потом наступает коагулопатия потребления, когда кровь практически не свёртывается. Это было видно невооружённым глазом без подтверждения по тромбоэластограмме, недоступной в этом прифронтовом госпитале.
По дренажам из брюшной полости продолжала поступать кровь, и, несмотря на то что суммарно уже было перелито по 10 доз донорской эритроцитарной взвеси и размороженной плазмы, гемоглобин снизился до критического. Главный хирург Радуцей уже приказал Родосу снова «точить ножи».
Но их остановил старший реаниматолог Амирхан, который открыл журнал учёта потенциальных доноров и начал поочерёдно вызывать их по рации в соответствии с совместимостью к реципиенту по группе крови и резус-фактору.
Много позже, вспоминая этот случай, я думал, что, в соответствии с законом боевого братства, весь ходячий и стреляющий банк крови, состоящий из медиков и бойцов ЧВК, по системе сообщающихся сосудов стремился к равномерному кровенаполнению среди всех братьев по оружию. То есть по просьбе реаниматолога каждый, кто подходил по группе и резусу, мог отдать свою дозу крови раненому товарищу. При этом истекающий кровью реципиент мог принять по 500 мл крови от каждого из незнакомых ему доноров, различающихся по возрасту, социальному статусу и вероисповеданию.
Начали с первого добровольца – санитара Егора[101], который и принимал этого раненого в приёмнике. Положили его рядом на койку, замерили давление и пульс, поставили венозный катетер, и я начал забирать из него кровь в шприцы по 50 мл.
«Что мы здесь творим? – думал я, выкачивая кровь из двадцатилетнего Егорки и передавая тёплые шприцы фельдшеру, который сразу, без какого-либо фильтра, вводил её раненому через центральный венозный катетер. – Ведь так могут образоваться микротромбы, и всё – привет! – умрёт от тромбоэмболии. Прямое переливание одногруппной донорской крови вообще не предусмотрено приказом Минздрава № 1170 “О трансфузиологической помощи”!»
Профессор, как всегда, после успешной операции, выполненной непревзойдённым Радуцеем, зашёл проведать больного в реанимации. После формального «Как дела, Константин Юрьевич?», будучи человеком проницательным, он ответил на мой немой вопрос:
– Не переживайте, мой дорогой, чем быстрее донорская кровь переливается, тем меньше в ней образуется сгустков.
В это время фельдшер, закончив забор крови от Егорки, бинтовал ему локтевой сгиб, а новоявленный почётный донор уже прихлёбывал принесённый ему кем-то из столовки чай со сгущёнкой.
Пользуясь тем, что Профессор отошёл от нас к другому раненому, старший реаниматолог Амирхан, заправляя систему для следующего забора крови, негромко меня спросил:
– Слушай, Лиман, тебя не раздражают люди, которые сами ничего не делают, а только дают советы?
– До определённого предела. Но, может, пора дать шанс им себя проявить? Как думаешь, достопочтенный? – ответил я вопросом на вопрос.
Мудрый Амирхан почтительно обратился к светиле трансфузиологии:
– Профессор! Скажите, пожалуйста, какая у вас группа крови и резус?
– Дорогой Амирхан, группа у меня первая, а резус значения не имеет, потому что у меня низкий титр антиэритроцитарных антител. Сколько надо? Четыреста? – Профессор быстро переключился от теории к практике.
– Нет, уважаемый Профессор, все пятьсот.
– Забирайте! – сказал Профессор и, разогнув в локте свою правую руку, зажал плечевую артерию ладонью левой.
Надо ли говорить, что тех, кто за свой разговор отвечает, уважают всегда и везде? А в Честной Ватажной Компании по-другому и не прокатит, потому что твоё положение на гражданке никому здесь не интересно. На всякий случай я подключил Профессора к кардиомонитору и измерил давление. Профессорская кровесдача тоже прошла нормально, несмотря на возраст, и, слава Богу, без осложнений, несмотря на скрытые болячки.
Но одного литра кровезамещения было мало – больной продолжал кровить по дренажам, и доктор Шунт собирался с ним в операционную. Но Амирхан, глядя на темп поступления крови по дренажам из брюшной полости, не торопился, рассуждая вслух:
– Наверное, кровопотеря больше одного ОЦК[102], тромбоцитопения[103] и коагулопатия потребления[104]. У меня тоже первая положительная, но я сдавал неделю назад. Лиман, посмотри в журнале, у кого ещё первая положительная.
Первая группа крови с положительным резусом была у Прилива и у деловода. В то время я, по приглашению Прилива, из палатки с «кашниками» перебрался в его большую комнату с кроватями в два яруса. Под утро Прилив, как всегда, крепко спал и просил будить его в 07:30, потому что будильник, заведённый на семь утра, он обычно не слышал. Я почему-то вспомнил, как в детстве по утрам наш отец не хотел будить Серёгу – моего младшего брата, потому что он так сладко спал, и просил меня его разбудить, чтобы он не опоздал в школу. Но также первая плюс была и у нашего деловода. По журналу они оба сдавали кровь месяц назад.
«Начну, пожалуй, с деловода», – подумал я.
На ужине он достаточно насытился тушёнкой, выпил на ночь чай со сгущёнкой и в шесть утра крепко спал в своей каптёрке, ни о чём не подозревая. На моё «Просыпайся, брат!» он не сразу открыл глаза, но, когда я потряс его за плечо, он сел в кровати, крепко потёр лицо руками, отчего стал ещё более розовощёким. «Очевидно, гемоглобин у него выше среднего. Можно легко слить пол-литра», – подумал я, вспоминая его «тёплый приём» при своём приезде.
– Слушай, док, я не против, но у меня кровь густая. – Он, кажется, начал просыпаться.
– Вот и хорошо, разбавим! – Я понял, что он ещё и упёртый.
– А сегодня какое число? Нет, не могу, ещё месяца не прошло. – Нашёлся-таки!
И правда, по календарю в мае 31 день, а в апреле было 30. Одного дня не хватило.
– Ладно, поспи ещё!
Я выключил свет и закрыл дверь.
Между тем кровотечение у раненого продолжалось, и требовались ещё доноры.
– Ну что, Лиман, не хочет? Тогда давай буди своего Прилива! – настаивал Амирхан.
– Вань, а Вань, слышь, вставай, – начал я тормошить его – мирно сопящего и распаренного во сне.
– Сколько времени? – ответил он полусонно.
– Шесть, но надо кровь сдать.
«Надо, больше некому», – хотелось добавить.
– Без проблем. Щас встану.
Досыпал он под капельницей. А я в это время скачивал со своего младшего брата по 50 мл крови и передавал шприцы фельдшеру, который тут же вводил эти болюсы раненому.
– Всё. Как себя чувствуешь? – Слава Богу, я закончил забор и начал перевязывать ему локтевой сгиб.
– Да как-то так… походу, не проснулся ещё.
– Короче, пей чай со сгущёнкой и иди дальше спать. Если что, я за тебя пока поработаю.
– Да, Приливчик, иди досыпай, дорогой. Извини, что рано разбудили. – Профессор успел выкурить утреннюю сигарету и, похоже, садаптировался к своей кровопотере.
Тем временем наступило утро и пришла дневная смена. Мы пошли на завтрак. Пользуясь случаем, я заварил Профессору свой молотый кофе и сделал пару бутербродов. Спать после бессонной ночи нам не хотелось – видимо, от перенапряга или выпитого кофе. В который раз мы говорили о том, что здесь, в непосредственной близости от передовой, нам предоставлен уникальный шанс внедрить в практику Red-протокол. То есть при острой массивной кровопотере сразу начинать переливать цельную кровь не только универсального донора – первую отрицательную, но и первую положительную с низким титром антиэритроцитарных антител.
– Константин Юрьевич, ты представляешь себе, сколько раненых спасли амеры в Ираке и Афганистане, когда переливали тёплую донорскую кровь прямо на поле боя? Пусть сегодня это наши враги, но суть дела от этого не меняется.
Признаюсь, что низкое артериальное давление до работы с боевой политравмой противоречило моей клинической интуиции, предполагавшей, что давление кровотока равно кровоснабжению органов.
– Согласен, Профессор: пиндосы – это не арийцы с голубой кровью. Но если военный конфликт на Украине мы предотвратить не смогли, то возможный гемотрансфузионный конфликт предотвратить обязаны.
– Ты, как всегда, прав, мой дорогой, – сегодня в сообществе трансфузиологов[105] считается, что переливание донорской крови через фильтр снижает риск тромбообразования, частоту температурных реакций и предотвращает передачу цитомегаловируса. Но какой в Бахмуте цитомегаловирус у наших бойцов? Они сами как вирусы для врагов!
Перед тем как завалиться спать, мы зашли в реанимацию с «профессорским обходом». Там бессменный Амирхан всё ещё стоял рядом с нашим ночным пациентом.
– Как дела, достопочтенный?
– Вроде не кровит. Хирургам дал отбой. Нормально сработали, не переживай, уважаемый. – И обратился к медбратьям: – Парни, слейте сукровицу с дренажных мешков. Наблюдаем. – И опять ко мне: – Иди спать, Лиман, если что, я позову.
– Ага. Прилива не буди пока, ладно? – Я уже сам спал на ходу.
– Ок!
Засыпая, я подумал, что каждый из моих братьев, отворивший этой ночью свою кровь для раненого, приобрёл индульгенцию перед Всевышнем за все свои земные грехи. А я оказался не первый по группе и не положительный по фактору.
На четвёртые сутки состояние этого больного стабилизировалось: по дренажам не кровил, давление держал без норадреналина, почки фильтровали мочу, но после отключения наркоза в сознание он не приходил. По идее, после перенесённой острой массивной кровопотери, сердечно-лёгочной реанимации и острой постгеморрагической анемии надо было разбираться с его головой, то есть для начала сделать компьютерную томографию головы и шеи (КТ). Разумеется, для этого отвезти этого чудом выжившего бойца в Луганскую республиканскую больницу.
– Лиман, ты его хорошо знаешь, поэтому собирайся, пиши бумажки, надо отвезти, пока не присоединились гнойные осложнения в виде той же пневмонии. – Старший реаниматолог Амирхан будто бы читал мои мысли.
Я обрадовался возможности вырваться на свежий воздух. Мы аккуратно переложили дорогого нам пациента на мягкие носилки «скорой», зафиксировали липучками, подключили к транспортному монитору и портативному аппарату ИВЛ, сами надели бронежилеты и каски и поехали в Луганск.
По дороге уставший после дежурства мой фельдшер Витинг спал крепким сном, и его храп заглушал алармы монитора. Чтобы без помех определить сатурацию (насыщение гемоглобина кислородом), сердечный ритм и замерить АД (артериальное давление), мы останавливались три раза. Доехали нормально, но по приезде в ЛРКБ Витинга пришлось разбудить, так как формально он был с оружием. Из комнаты для переговоров позвонил дочке в Москву. Она у меня студентка государственного вуза. Когда после «Привет пап!» она сразу спросила: «Ты там хоть не в Бахмуте?»– я сразу понял, что она чем-то явно встревожена и поспешил успокоить:
– Нет, дочь, я в безопасном месте (под Бахмутом, то есть в подземных штольнях).
– А то тут пишут…
– Про контрнаступ?
– Да. Я открыла украинский Facebook… и там…
– Враньё… Да не переживай ты так, мышонок! Не сдадим мы Артёмовск!
Ну а как успокоить ребёнка на грани истерики? Клин клином, как известно.
После возвращения из ЛРКБ меня встретил Прилив. Он теперь больше ходил на стрельбы и, как мне казалось, был чем-то загружен.
– Как съездил? – спросил он меня, закуривая.
– Нормально. Слышь, Прилив, у тебя есть оружие?
– Ну да… А тебе зачем?
– Ну так… наверху реально контрнаступ…
– Знаю, говорят, «минка» сдала несколько позиций, которые мы им передали.
– Я об этом же.
– Слушай, Лиман, а чего эта тема тебя так торкает? Случаев захвата в плен медиков ещё, слава Богу, не было.
– Да я на «Миротворце». Если, не дай Бог, возьмут укры, могут потом размотать под камеру.
– Ну ты крут, брат! А как оказался на «Миротворце»?
– Да заплатил.
– Кому? В смысле «заплатил»?
– Дал перед войной брату денег на развитие бизнеса.
– На фига? Он же у тебя на Украине. И много отвалил?
– Примерно з/п за весь контракт. Как раз хватило на уставной капитал, чтобы открыть фирму Leushin and Co.
– Ну и?
– Дальше началась война, и у них, на стрессе, включилась практика лихих 90-х, ты этого не знаешь. Ничего удивительного, если у тебя такие партнёры по бизнесу и такой форс-мажор прописан в договоре. Но у меня, как гарантия, было слово родного брата, которому я, без всяких договоров, хотел помочь.
– Ты что, не знал, что всё это рано или поздно начнётся?
– Вот честно, не мог даже представить, что такое возможно в XXI веке.
– А мой отец уехал на Донбасс сразу в 2014-м и провоевал до середины 2015-го.
– Короче, Прилив, если укры зайдут сюда выпить артёмовского игристого, я напоследок хочу встретить их брызгами шампанского и забрать с собой за компанию, пока у меня не включился внутренний критик.
Мой друг Прилив докурил третью за время этого разговора сигарету и ответил вполне серьёзно:
– Есть приказ по ШО (штурмовому отряду), который нас охраняет, что в случае эвакуации медгруппу вывести в целости и сохранности при любых раскладах. Ты же сам знаешь.
«Даже если мы умрем, то в Вальгаллу попадём…» – как подтверждение звучало на всю громкость из приёмника.
– «Быстро перегруппировка и опять врагу въе…м!» – подпел мой друг и добавил: – Даже обойму перезарядить не успеешь. Но на всякий случай, Константин, я дам вам парабеллум. В случае чего займём круговую оборону. Всё, я на стрельбы.
Прилив ушёл, а я немного подзавис, прикидывая, кто мог ему меня рассекретить. Подошедший Мирный вывел меня из ступора:
– Лиман, ты в штурмовики, что ли, собрался?
Оказывается, он тоже в курсе моих намерений.
– Да нет, это крайний случай. Вообще, меня вся эта военщина, честно говоря, не заводит.
– Это взаимно, ты интересен компании только как эффективный реаниматолог, ничего личного.
Подошедшие в это время друзья-коллеги – Шунт и компания – подкурили от его зажигалки и кивнули в знак подтверждения. А Мирный начал нам рассказывать, как вчера во время транспортировки подранков (легко раненых) в ЛРКБ он снова слышал от очередного героя историю с повторяющимся сюжетом о том, как тот под своим бронежилетом вынес из-под обстрела мальчика. Возраст ребёнка, по предыдущим рассказам, варьировал от младенца до четырёхлетнего. Как он, боец с жетоном «К», бежал с ним по «открытке», прилёты ложились всё ближе, а пули свистели почти над ухом, но он думал, как бы мальчику под бронежилетом не придавить яички. В других повторяющиеся описаниях этого подвига у этого мальчика ещё была сестричка, судьба которой варьировала по мере эмоциональной вовлёченности слушателей.
– Звиздёж, конечно, – заключил Мирный, – но не сказать, что ложь, а тем более не провокация, потому что мне от их рассказов даже веселее становится.
Дальше речь пошла о складе шампанского, который мы оставляли МО. И у нас, ставших непьющими на срок контракта, возник соблазн скоммуниздить по бутылке-другой артёмовского красного игристого. Но бутылки были упакованы, и никто не решался даже подойти к ним. Я не знаю, откуда медбрат принёс одну пыльную бутылку шампанского без этикетки. Никто из жетонщиков, памятуя о порядках в ЧВК (чисто вашей компании), опасаясь за своё здоровье, к ней даже не прикоснулся. Он, будучи тонким психологом, сказал, что если бы сам был гражданским врачом, то забрал бы её на память как трофей. А отправиться «на подвал» – это не в испанскую тюрьму, поэтому «не рискую здоровьем, мне ещё воевать придётся».
Я забрал эту пыльную бутылку с собой и, записав его московский телефон, решил ему сделать подарок после окончания контракта за всё хорошее, что он для всех нас сделал. Мирный оставил о себе тёплые чувства, соответствующие его позывному. Уверяю вас, что более отважного персонажа, чем этот человек в пенсне, похожий на чеховского интеллигента, я не знаю.