Мои друзья – коллеги по ЧВК (честной врачебной компании), кому Мирный поведал свою историю, могут подтвердить, что по довоенным критериям успешности, с точки зрения российского обывателя, он был, что называется, self-made man, то есть человек, сделавший себя сам. В 90-е эмиграция в Европу, приобретение испанского гражданства, успешный рекламный бизнес и коттедж на берегу Бискайского залива. Жена и дети, младшей дочери десять лет. Наверное, сам Мирный тогда ощущал себя счастливым.
Вы спросите: «А что тогда забыл этот “счастливый” человек с двойным гражданством под Бахмутом?» Наверное, не все поняли? «Под Бахмутом» – значит под разрушенным городом, в пыльных гипсовых катакомбах бывшего винзавода. Надо сказать, что, в отличие от автора, Мирный практически не пьёт и оставленные украми стеллажи с бутылками артёмовского игристого его ничуть не волновали, к тому же в ЧВК действовал сухой закон. А я отвечу вам светло и грустно: «Шерше ля фам».
«Женщина теперь тоже человек!» – сказал всем известный товарищ Сухов, обращаясь под белым солнцем пустыни к свободным женщинам Востока[95]. Но в наше время в просвещённой Европе её свобода ничуть не заканчивается там, где начинается ваша. И если вы этого вовремя не поняли, то ваша свобода может закончиться в прямом смысле слова. Сегодня в Евросоюзе это очень просто. Например, достаточно на Лазурном Берегу или в прибрежном ресторане сделать понравившейся вам женщине тонкий намёк на продолжение вечера, и в случае её усталости от вечера жизни или от мужчин вообще вы не получите, как поручик Ржевский по е…, то есть по лицу, а получите реальный срок. Что-то подобное произошло и с ним, на что его благоверная закатила длительную истерику, а придя в себя, подала заявление в суд и сразу на развод, предполагавший отчуждение имущества. А там процесс беспроигрышный – достаточно пожаловаться следователю, как своей лучшей подруге, на его избыточную маскулинность, посягающую на вашу женскую непрекосновенность, и дело в шляпе: грубому мужлану воздастся по заслугам. Так и произошло: полисы взяли его в собственном доме, заломили назад руки, защёлкнули на них браслеты и, не дав попрощаться с детьми, упекли в тюрьму. Дальше «демократические свободы» объединённой Европы продолжились: после недолгого следствия и условного суда ему накрутили немалый срок. Но мой друг, даже после двадцати лет скитаний от Севильи до Гренады, всё же остался не лыком шит. Мирный нанял себе адвоката, который составил иск в грёбаный испанский суд. Дело развалилось «за отсутствием события преступления». Это, мои дорогие, не опечатка эмоционального писателя: за отсутствием не «состава», а именно самого «события преступления». События и состав наших мужских преступлений, как правило, известны только самой жертве и её сочувствующим подругам. Рассказывать подробности всего этого дела он не стал, потому что это, наверное, грёбаный испанский стыд. Одним словом, его выпустили из зала суда без извинений. По иску адвоката Мирного уже забытый нами ЕСПЧ по факту его незаконного задержания и удержания в испанской тюрьме в качестве компенсации обязал выплатить ему как потерпевшему порядка много тыс. евро.
Он был православным и, как сам про себя говорил, человеком верующим. После всего пережитого Мирный для себя понял, что эту вырождающуюся цивилизацию «общечеловеческих ценностей» может спасти только русский мир с ценностями традиционными. А может, его настигла болезнь всех эмигрантов, именуемая ностальгией? Я не спросил. Незадолго до начала СВО Мирный вернулся в Россию, и визиту в испанское посольство он предпочёл визит в райвоенкомат. Мирный точно не еврей с многочисленными родственниками во всех инстанциях. Он скорее как герой клипа Караченцова конца 80-х – мои сверстники должны помнить: «А у меня всё схвачено, за всё заплачено».
«Даже за командировку на войну?» – хотелось бы спросить у этого героя. Иначе как объяснить, что, несмотря на его полста лет и наличие хронических заболеваний, в МО (мощной организации) с ним подписали шестимесячный контракт? Нет, ну почему меня того же года выпуска, хоть в очках, но в хорошей физической форме, в Химкинском военкомате завернули в пропрозапас, а его, красавца в пенсне а-ля Чехов, зачислили медиком в дивизию ВДВ?
Прибыв в место расположения легендарной дивизии ВДВ, Мирный, по своему обыкновению, вышел на прогулку.
– Стой! Кто таков? Почему не приветствуешь старшего по званию? Ты откуда такой загоревший?
– Из Барселоны.
– Чего? Ты в футбол, что ли, играешь? В смысле «приехал воевать»? А за кого? Смотри у меня, я тебя запомнил, испанец…
Это, оказывается, был комбриг. А Мирный не сразу сориентировался, что он не на гражданке и начальство надо знать не только по ФИО, но и по званию.
Помните видеорепортажи конца февраля 2022-го о наших десантниках, неожиданно для хохлов захвативших Гостомельский аэропорт и неделю дравшихся в окружении? Он как раз был там ротным фельдшером, вытаскивал раненых из-под обстрелов и оказывал им неотложную помощь в подвалах аэропорта. Слава Богу, вышел живым-здоровым, даже не задело. К ордену не представили, потому что не командир, а «За отвагу» дали только раненым. Пятая часть гостомельских богатырей, на радость своим близким, целыми и невредимыми вернулись в расположение своей части. Их встречали сослуживцы из РМО (роты морального обеспечения) с медалями Жукова на кителях.
Как русский человек справляется со стрессом, знает только русский человек. Но он, в самом деле, хоть и русский, но какой-то не такой, то есть непьющий.
– А как стресс снимал?
– Да так, покурю, прогуляюсь туда-сюда… и вроде отпускает. Но, знаешь, Лиман, очень некомфортно находиться среди всех единственным трезвым.
Как в песне Шуфутинского: «…Так лучше быть богатым, но здоровым, так лучше водку пить, чем воевать!» Но это не про него, потому что в первые полгода Мирный повоевал на трёх главных направлениях СВО.
Он рассказывал, что в Херсоне их обстреливали по десять раз на дню. Они неделями сидели в подвалах и укрытиях на армейских сухпайках. На рынке местные торговали рыбой, но у «освобождённого» населения что-либо покупать было опасно – своей «любви» к нам они даже не скрывали. Но Мирному везло на хороших людей. Там он познакомился с отцом Михаилом – всем известным десантным батюшкой, как его называли в ВДВ. Помните «У каждого десантника есть девушка, но не у каждой девушки есть десантник» и другие высказывания отца Михаила, в том числе и про себя: «Я не поп-звезда, я просто поп». Мирный говорил о нём, что «душа человек, очень искренний». Погиб на паромной переправе через Днепр. Спастись от HIMARSa, начинённого шрапнелью, вариантов не было.
– А зачем было принимать Херсон в РФ, чтобы через месяц его сдать? – задавал я вопрос не совсем в тему.
Мирный очень спокойно, не вступая в политические дебаты, старался объяснить логику принятия наших непростых решений:
– Понимаешь, Лиман, если, например, забрать у человека вещь, то потом её можно ему же и продать, рублей за сто, например, а если эту вещь оформить как свою собственную, то цена выкупа будет на порядок выше. Это я так, к слову, не про Херсон и не про зерновую сделку, конечно…
В Новую Каховку Мирный приехал уже обстрелянным бойцом и предусмотрительно расположился вместе со своей медгруппой в подвале гостиницы. В гостинице же остановился один-единственный человек из высшего командного состава, только что прибывший в зону СВО. Ночью бронебойный HIMARS доставил боезаряд прямо к нему в номер и, взорвавшись на нижних этажах, сложил здание. Потолок номера люкс придавил генералу ноги, и до приезда «скорой» он орал от боли.
Встретив «скорую» с травматологами, Мирный первым делом обратился к водителю насчёт домкрата.
– Ты чё, крышу хочешь поднять? – спросил тот.
– Да, попробую.
Атлант расправил плечи? Да какой он, прости, Господи…
Наоборот, согнувшись в три погибели (благо небольшого роста), разгребая битый кирпич, Мирный с домкратом полез под завалы к орущему благим матом пострадавшему. Наверное, при этом сам матерился, задыхаясь от пыли.
Пока травматологи думали, как в нестерильных условиях ампутировать пострадавшему раздавленные под завалом ноги, наверное, по Божьему велению и хотению Мирного, рухнувшая крыша на глазах у его изумлённых боевых товарищей действительно начала медленно подниматься, и крики раненого сменились стонами. Подоспели санитары и на носилках унесли пострадавшего в «скорую». Мирный вылез весь измазанный извёсткой, долго откашливался и отплёвывался, а потом спокойно закурил, присев на битых кирпичах.
Всё было сделано с максимальным усилием и ускорением настолько, что через час пострадавший уже лежал на операционном столе с раздробленными, но ещё тёплыми нижними конечностями, которые собрала та же бригада травматологов. Видимо, артерии и крупные вены повреждены не были, и по окончании наркоза генерал проснулся в госпитальной палате, на кровати, весь бинтах и гипсе на всю длину обеих ног. Боевые товарищи доложили комбригу о подвиге Мирного и попросили представить спасателя к награде. Но комбриг не понял:
– Это как так? Наш испанец сам поднял крышу? Атлант расправил плечи, что ли? Вы сами видели этого, прости, Господи, «атланта»? Молодец, конечно, но медали «За сообразительность» у нас в МО (в нашей мощной организации) нет.
После завершения бахмутской мясорубки я рассказывал про Мирного своему другу, и тот сказал: «Мужик искал драйва от игры со смертью». Да и сам Мирный признавался: «Раз, два пройдёшь по лезвию, и если выйдешь живым и невредимым – так тянет ещё рискнуть, что остановиться просто невозможно».
Те, кто побывал на передовой, могут подтвердить, что среди военных по обе стороны ЛБС (линии боевого соприкосновения) есть люди, хоть и контуженные, но не на всю голову отмороженные и не совсем майданутые. Несмотря на запреты с обеих сторон, они как-то пользуются сотовой связью и общаются в закрытых телеграм-каналах, обсуждая погоду, разумеется. У этих людей, наверное, как ни у каких других, есть вопросы к «верхам», но они трезво осознают, что могут изменить и чего изменить сейчас не в силах. И у них, слава Богу, хватает ума та думки, чтобы отличить одно от другого.
В последнее время в телерепортажах про обмены пленных показывают, как на линии соприкосновения стоят экипированные бойцы: с нашей стороны с российскими триколорами, с сопредельной – с трезубцами и жовто-блакiтнимi шеврономи. С той стороны подъезжают микроавтобусы, и наши, зачастую на костылях, идут на Родину. Их встречают «скорые». Конечно, не нам их судить – ведь мужикам, что называется, там досталось, но вид у них не такой уж измождённый, и они на камеру передают приветы родным и особо не рассказывают о пережитом в украинском плену. С нашей стороны подъезжают большие автобусы, и довольные хлопцi идут до дому, до хати, демонстративно выбрасывая сухпайки с логотипом «Армия России».
Сейчас все, наверное, уже забыли первые обмены пленных донецких и луганских ополченцев на пленных вэсэушников. Кликните в поисковике, чтобы вспомнить вид бойцов Новороссии, возвращающихся из эсбэушного плена, и послушайте их рассказы.
Это я к тому, что и сейчас есть такие бойцы и командиры, возвращающиеся из длительного украинского плена, которых не показывают по телеку. Наверное, берегут нашу с вами психику. А может, потому, что их рассказы, кроме благородной ярости, могут вызвать ещё и неудобные вопросы?
Вы знаете, что такое неофициальный обмен пленными? Нет? Ну тогда и мой рассказ считайте основанным на непроверенных данных. Но не верить своему товарищу Мирному у меня поводов не было.
По его рассказу, обменять пленных укры согласились только на своей территории и чтобы русские были без оружия. Поэтому в группу сопровождения фэбос взял с собой только добровольцев: двух разведчиков и его – медика. Все за други своя.
К ЛБС подъехали ночью на двух «тиграх». Спецназёры заверили:
– Будем смотреть за вами через тепловики. Если укропы откроют огонь, сразу падайте, мы их подавим. Ну, мужики, с Богом!
Группа из четырёх человек, без оружия, сопровождая восьмерых укров с развязанными руками, пошла на ту сторону. Там их ждали трое наших, выживших в плену. Первый освобождённый, 24-летний Ростик, – водитель, перевозивший БК. Прямое попадание в гружёный «Урал» и взрыв чудовищной силы. Его товарищ погиб на месте, а Ростика взрывной волной выбросило через лобовое стекло. Четверо суток был без сознания, пока его не нашли хохлы. Ослепший от осколков стекла, попавшего в глаза, с переломами лицевого черепа, рук и ног, Ростик, наверное, не сразу понял, что с ним и где он. Укры, его нашедшие, добивать не стали, но и на обмен сразу не предложили. За те полгода, которые он провёл в украинских тюрьмах, его никто толком не лечил. Но раны тем не менее затянулись, и переломы кое-как срослись. Даже если бы в плену и нормально кормили, всё равно со сломанными челюстями нормально жевать наш боец не смог бы, поэтому и выглядел «как тростинка». Микрохирургия глаза на Украине самим украинцам далеко не всем доступна, это вам не российское ОМС. Ростик остался слепым. По завершении своего контракта Мирный собирается съездить к нему в Калининград. Как писал Антуан де Сент-Экзюпери: «Мы в ответе за тех, кого приручили». А про этот случай как бы написал этот французский писатель, лётчик Второй мировой?
А что могут рассказать два бойца, на глазах которых их товарищей в марте 2022-го зверски убили грузины, воевавшие на стороне укронацистов в Киевской области? Это жуткое видео с хрипящими перерезанным горлом нашими пленными до сих пор в свободном доступе. Этих двоих оставили в живых, потому что у них с собой были документы, что давало возможность насчёт них поторговаться.
По словам Мирного, укры пообещали ещё вернуть одного нашего парализованного лётчика со сломанным позвоночником. Но не довезли, по их словам, «сам задвухсотился по дороге».
– И здесь нас нае…ли! – хотелось бы добавить.
Я не знаю, кого из пленных хохлов Мирный, под прикрытием наших «тигров», сопровождал на ту сторону. В курсе был только фэбос. Накануне выхода аптекарь рекомендовал Мирному принять 70 % Spiritus Aetilicis, тот отказывался. Боевые товарищи, приняв наркомовских 100 грамм, его спросили:
– Ты, чё, самый смелый здесь, да?
И это оказалось правдой. Погрузив трёх вызволенных из плена бойцов в бронированную линзу, Мирный отправил их в госпиталь в сопровождении разведосов. Места под бронёй ему не хватило. Обратно он поехал на легковом Forde. Скоро шины были порезаны осколками. Доехал на скатах, на скорости, позволяющей противнику спокойно прицелиться.
После возвращения из этого неофициального рейда фэбос официально подтвердил высшему командованию, что их там не было. Но разведка доложила, что медик хоть и Мирный, но каким-то образом вызволил из плена трёх наших бойцов. Четвёртого, предназначенного на обмен парализованного лётчика, живым так никто и не увидел. Но мы знаем, что на войне лётчики не погибают, они улетают и не возвращаются.
Я, конечно, поверил этому рассказу про рейд на ту сторону, но, признаться, не сразу осознал. Примерно через неделю, на спокойном дежурстве, переспросил его:
– Слушай, расскажи, как ты всё-таки туда ходил? Совсем без оружия?
– Ну да, правда, с гранатой под броником, так – на всякий случай. Я же знал пути эвакуации раненых. Если бы укры взяли живым, размотали бы по полной.
Мирного всё же представили к государственной награде – к медали «За спасение погибавших». Как говорится, точнее не скажешь.
Провоевав полгода, перед самым дембелем Мирный получил тяжёлую контузию и попал в госпиталь. Как и положено, на него тоже оформили форму 100 – полевой документ о характере ранения. Но он не стал подавать документы на трёхмиллионную выплату по ранению, объяснив это нам – своим братьям по медгруппе, что «если взять больше, чем тебе предназначено, то потом придётся отдавать, и, не дай Бог, не деньгами».
Его контракт с МО на этом закончился. Осталось чувство сопричастности к общему делу. Но мы «по-настоящему ещё даже не начинали», правда?