Наверное, за время с начала СВО каждый из нас, по своим убеждениям, давно определился по отношению к происходящим событиям, а кто-то, в меру своих сил и возможностей, даже успел поучаствовать.

В конце апреля 2023 года я снова обозначился, откликнувшись на вакансию по своей специальности в медботе известной ЧВК (честной врачебной компании). Бот не ответил. Тогда написал контакту по предыдущей командировке:

– В мае могу приехать, поработать в компании.

– Есть место в мобильном госпитале. Это передвижная реанимация и операционная на базе «Уралов».

– Я в курсе.

– Я зверху бачу все, про то ти знай! – с той стороны мне тоже ответили словами из песни пилотов Великой Отечественной, переведённой на украинский.

– Да знаю, хлопци, знаю! Но когда русских это останавливало? Даже в эту войну беспилотников.

В купе фирменного поезда Москва – Ростов я познакомился с боевыми бурятами и на всякий случай составил им русско-украинский разговорник: «Руки вгору, швидко!», «Як справи, хлопче?»[87].

Выговаривать «паляныця» они так и не научились, как потом оказалось – и незачем. На станции Миллерово наши пути разделились. Я направился на базу известной ЧВК, а боевые буряты поехали дальше, как потом мне отписались – на запорожское направление.

На вокзале меня встретили, и скоро я был на базе. В ангаре свободных мест на деревянных поддонах уже не было. Немного покумекав, я соорудил себе лежбище: сдвинул стулья и сверху положил два матраца. Вполне себе комфортно, но, несмотря на то что спал в одежде, всё равно было холодно. Накрылся с головой второй курткой. Но никак не мог заснуть на новом месте. Всю ночь ворочался, вставал, чтобы согреться, пил кипяток. Под утро заснул и слышу сквозь сон:

– Ну что, пригрелся, бакулевский котик?

– Не котик, а Костик… Макс, это ты, что ли? – Я вскочил, не веря своим глазам.

– Ну а кто ж? Здорово!

– А где диспетчер?

– Диспетчер будет, если будет добрый вечер. Ты как здесь? Опять туда? А я в отпуск на майские и с наградой. Зав. амбулаторией не обидел – представил всех, меня – к медали. Смотри! – Он открыл бархатную коробочку.

«За мужество» – было написано на обратной стороне медали.

– Здорово! Слушай, а как ты в амбулаториии без анестезиолога справлялся?

Тут надо заметить, что выполнение операции без анестезиолога требует от хирурга хорошего владения местной анестезией, а от раненого – достаточного мужества.

– Костик, ну что ты в самом деле! Говорю же – начмед нормальный мужик, сказал заведующему, тот представил, чтобы был повод посидеть за рюмкой чая!

– Ясно… – Хотя я не представляю, как так можно. – Я тоже в отпуск, ближе к ЛГБТ… Там уже ждут.

– Помню, Серёга – анестезиолог из Москвы.

– Иди ты… то есть ехай в свой Хабаровск! В этот раз ближе к ЛБС.

– К линии боевого соприкосновения, значит. Ясно. Давай, береги себя. Я ненадолго – на пару недель, туда-обратно, надо отметиться.

– Значит, увидимся!

Мы обнялись на прощание, и я подумал, что с учётом его непростого семейного анамнеза медалька Максу будет как раз кстати – у жены не будет вопросов, где был и что делал, когда на оборотной стороне выбито «За мужество». Но вообще-то, чтобы не накапливать кармические долги, было бы неплохо такую награду отработать.

В сопровождении сопровода с автоматом я выехал в городок Первомайск ЛНР. В Первомайской больнице, попавшей под удар Himarsов в новогоднюю ночь, меня встретил куратор:

– Вы на жетоне или гражданский? К нам на сколько?

– На месяц, приехал к вам поработать на время отпуска.

– Хорошо. Поедете в Светлодарск или в Бахмут, на Рюмку. Не переживайте, там под землёй – самое безопасное место. Не пьёте на работе? Смотрите сами, если что – можете сразу отказаться.

Я прислушался к себе – вроде нигде не ёкнуло, значит, всё в порядке, можно ехать. Но если бы я и почувствовал, как вдруг засосало под ложечкой, то, наверное, счёл бы это за проявление здорового голода. Одним словом, я обрадовался предоставленной возможности поработать врачом в самом Бахмуте, в ЧВК, которая тогда, на пике своей популярности, была у всех на слуху. Как потом написал один мой друг: поставил ещё одну жирную точку на свою биографию.

Мне как гражданскому врачу из всей пацанской снаряги полагались только каска и бронежилет класса, наверное, четвёртого. Сопровождающий меня фельдшер с боевым опытом прошлых войн, в панаме и полном экипе, перед выездом демонстративно пристегнул две гранаты на жилете – для врага и для себя, обнял двумя руками «Ксюху»[88], врубил музон, и мы поехали под Акима Апачева: «Лето и арбалеты, ща вагнера подъедут…»

Проезжая через лесопосадку, он приглушил звук в динамике, и я ему заметил:

– Для врага и для себя у тебя гранаты есть, а для своего доктора – нет. Поделишься, если что?

Он удивился:

– Вам зачем, док? Если вы про ДРГ – так это вряд ли. Это я так…

Рюмка – госпиталь первой линии, куда поступали раненые с ЛБС (линии боевого соприкосновения), – располагался под горой метров 40–60 и на глубине 6–8 метров ниже уровня моря в гипсовых штольнях бывшего Артёмовского завода шампанских вин. Его открыли ещё в феврале, когда до ЛБС было всего 500 метров. Сейчас, в начале мая, это тоже было самое близкое место к передовой – 10–15 минут быстрой езды на «скорой». Но, по сравнению с не раз обстрелянными госпиталями в Светлодаре и Первомайске, действительно самое безопасное – прилёты достигали только железных ворот, закрывающих въезд в подземелья Рюмки. Но отсутствие солнечного света, свежего воздуха и молодой зелени в мае было для меня, мягко говоря, неожиданно.

Пока ждал деловода, чтобы оформиться, к полиэтиленовым воротам госпиталя подлетела «скорая» – тёмно-зелёный ПАЗ без красных крестов. Открылись задние дверцы, и я услышал фразу, хорошо знакомую всем практикующим реаниматологам:

– Он стоит! Качаем! (то есть у больного остановка кровообращения, продолжаем непрямой массаж сердца.)

Санитары приняли носилки с раненым и, прямо с колёс, в грязном камуфляже, пропитанном кровью, покатили в операционную на непрямом массаже сердца и ручной ИВЛ мешком Амбу в исполнении медика ЧВК.

«Нормально работают парни», – мелькнула мысль.

– Где же этот деловод? Может, мне сейчас лучше пойти помочь коллегам в операционной?

– Не переживай, здесь всё работает как часы, успеешь ещё… – Мой боевой фельдшер, наверное, и правда имел опыт, несмотря на свой молодой возраст.

– Здравствуйте! – поприветствовал меня большой сытный парень. – Вы наш новый доктор? Очень хорошо! Я решил пообедать и знаю, что вы обо мне сейчас думаете. Позывной себе придумали? Насчёт телефонов знаете? Если надо позвонить – только отсюда по спецсвязи, если, конечно, у ваших родственников скачана программа «Стриж».

– Вот те раз! Кто ж меня об этом предупреждал? Нет, конечно! Что они теперь будут думать? Уехал на месяц в отпуск и пропал с радаров.

Такого, признаться, я не ожидал.

– Я думаю, пропадёте ненадолго, на неделю – дней десять максимум. Поедете в Луганск на эвакуацию, а там можно будет позвонить по Ай-пи-телефонии, – ответил он буднично.

– А когда можно будет выехать? – Я пытался сориентироваться.

– Когда больной на перевод созреет, – ответил он.

Я уже видел, что этот парень – деловод и впрямь деловой, за словом в карман не полезет. Поэтому решил уточнить:

– Какой больной?

– Вот тот, например, которого сейчас привезли. – И он указал на полиэтиленовые двери операционной. – Видели? С ним и поедете в ЛРКБ, если выживет, конечно, – ответил он и невозмутимо занялся своими бумажками.

Поводами для такого оптимизма я не располагал.

Первое моё впечатление было, что всё здесь и вправду работает как часы при графике дежурств в реанимации и экстренной операционной по 12 часов в сутки. Выходило, что кто-то дежурит постоянно в день, кто-то – в ночь. Но это не имело никакого значения, потому что вместо солнца нам светили операционные лампы. Руководством медгруппы на Рюмке были исключены интриги, присущие медицинским коллективам с коммерческим уклоном, а также тёрки и подставы, присущие спецконтингенту, с которым нам предстояло жить рядом.

В дополнение к этому на Рюмке запрещалось пользоваться телефоном и интернетом. Если у кого достаточно развито воображение, добавьте сюда ещё бойцов ЧВК (честной ватажной компании) из категории «К» (то ли Каторжане, то ли Красавцы – я пока не понял), которые спят рядом с вами в одной палатке, едят в одной столовке, непрерывно курят и, надсадно кашляя, хрипло, вполголоса спрашивают: «Ты с какого ИТК (интересного трудового коллектива), браток?»

Но человек привыкает ко всему, а если не привыкает, то как-то приспосабливается. Как сказал один мой коллега по прошлой командировке, которого я, на счастье, там встретил: «Константин! Здесь всё жёстко: за телефон или обмен бабла zэкам можно и на подвал попасть. Одиночек здесь не любят. Но будь осторожен, если надо что-то узнать или просто хочется с кем-то потрендеть – не стесняйся, обращайся ко мне или, например, к Мирному. Ему тоже можно доверять».

Мирный, о котором дальше пойдёт речь, как раз был первым моим соседом по палатке. Сразу при заселении он предоставил в моё распоряжение шкафчик между нашими койками и свою настольную лампу, за что я ему был искренне благодарен. Какое-никакое, а всё-таки своё жизненное пространство, несмотря на соседство с бывшими ЗК. После двенадцати часовых дежурств в реанимации я мог читать лёжа в кровати взятый в пересыльной библиотечке роман «По ком звонит колокол» непревзойдённого военкора Хэма. Гражданская война в Испании 1936–1938 годов, диалоги американского добровольца с испанскими партизанами у костра в пещере хорошо заходили вместе с моими собственными ощущениями.

В нашей медгруппе Мирный распределял потоки раненых, а после выполненных операций по стабилизации состояния занимался их эвакуацией дальше по госпиталям. При этом, надев очки на шнурке, всегда спрашивал нас, реаниматологов, о состоянии раненого и возможности транспортировки на обычной «скорой» или в реанимобиле, аккуратно всё записывая в блокнотик.

У него были ясные серые глаза, модный причесон и аккуратная седая борода. И при своём небольшом росте, если без камуфляжа и бронежилета, выглядел он, скажем так, не богатырём. Говорил негромко, умел слушать без подтверждения «я вас услышал» и почти не ругался, полностью соответствуя своему опасному среди спецконтингента позывному. Я не помню, чтобы он на что-то, кроме своей мигрени и остеохондроза, жаловался или на кого-то конкретно злился.

Одним словом, он не отличался выгодной в ЧВК брутальной внешностью и с «Ксюхой» не спал в обнимку. Со стороны он походил на чеховского персонажа и, пожалуй, даже на самого Антона Павловича. Но ваш покорный слуга – любитель юмористических рассказов русских классиков – отмечал, что, несмотря на внешнее сходство с Чеховым, они существенно различались. И заключалось это различие в том, что, когда мой коллега сопровождал раненых в республиканский госпиталь, ружьё у него висело не на стене, а за спиной и было заряжено калибром 5,45 на все четыре рожка.

Мирный производил впечатление человека непростого и достаточно рассудительного. Несмотря на скромность, он был весьма общительным собеседником и доверительно рассказывал много о чём, и о себе в частности. Без ложной скромности, с учётом своего места рождения и семейной аnamnesis morbi, начавшейся весной 2014-го и обострившейся в феврале 2022-го, я ему тоже был небезынтересен. На мой вопрос, как удалось свести с ума большинство моих родственников по ту сторону, он рекомендовал обращаться не к нему, а к Густаву Лебону – там, в «Психологии народов и масс», всё написано.

Но я не мог похвастать глубокими знаниями в области психологии и приводил примеры из своих жизненных наблюдений:

– Да какой такой украинский народ, который в массе своей говорит на русском? Есть, конечно, «украинская Украина» – там, где кот – це кiт, а собака – це вiн[89].

– Про крымского кота понятно. «Спасибо, что больше не кiт», – промяукал он в 2014-м. Но какой такой вiн? – в свою очередь спрашивал меня Мирный.

– Не какой, а чей. На Украине собака мужского рода. Вон – дивись, панова собака побiгли![90] – щеголял я знанием украинськой мовы.

– Рыжий! Фьють-фьють-фьють, ко мне! Ах ты, мой хороший! Любит, когда его за ухом чешешь…

– За вухом… – не унимался я.

И дальше он, как и все друзья-коллеги, выслушивая мою бесконечную семейную сагу, советовал не изводить себя и не обслуживать чужие эмоции. Я с ним, конечно же, соглашался, но про себя отмечал, что до известных событий, приведших меня в эту трезвую рюмочную, мы с братьями, оставшимися в Днепре и Николаеве, чужими не были.

Хлебнув двойного GreenField без сахара, к дискуссии подключились ещё двое наших коллег:

– Все теперь, задним числом, считают, что России надо было свергнуть власть 95-го квартала и создать новую, лояльную нам украинскую власть и… что тогда? Создать марионеточно-опереточное правительство во главе с этим деятелем, как ты его называешь? Ага, Медвечгук! А что, если не закрыли бы все набранные ими кредиты? Ждать нового майдана? – спрашивал доктор Шунт.

– Да вы вспомните лицо ВВП на открытом заседании Совбеза, когда решали признавать или не признавать ДНР и ЛНР! Никто же не хотел такого геморра, но «нам просто не оставили выбора…» – отвечал ему я.

– На 2018 год у нас планировалось перевооружение армии. До этого мы были просто не готовы, как сейчас, фактически воевать с НАТО, – авторитетно заявлял Прилив.

Я вспомнил присланную мне в Телеграме ссылку на Bloomberg, который сообщал: «Россия как была, так и остаётся ключевым звеном поставок редкоземельных металлов из Китая в Евросоюз. Несмотря на бои, что идут на Украине, а также санкции, объём перевозок по российским железным дорогам вырос более чем вдвое за 9 месяцев 2022 года. Сообщается, что КНР поставляет более 90 % редкоземельных металлов, используемых в ЕС. В частности, китайский лантан широко применяется западными производителями бронебойных боеприпасов. Из Китая везут и наиболее востребованный в Европе вольфрам, который используется в производстве противотанкового оружия. Также отмечается, что поставка металлов по морю занимала бы вдвое больше времени». И от себя добавил:

– Как говорит Мирный, «ничего личного», но нашим партнёрам тоже есть чем с нами воевать.

И кто-то меня дополнил цитатой, приписываемой маршалу Жукову:

– … а русские бабы ещё нарожают.

В это время вокруг нас пили чай или курили бойцы и сотрудники ЧВК. Все обитатели Рюмки, разбившись на небольшие компании, вели свои разговоры. О чём именно говорили – можно было догадаться по их мимике и жестам. В такой среде человек с отстранённым взором и ничего не выражающим лицом, подсевший к нам поближе, сразу привлекал моё внимание, и я начинал пальцем будто бы прочищать себе ухо. Мирный внезапно повышал голос и, не оборачиваясь, посылал невидимого им со спины слушателя в пешее половое путешествие. Все удивлённо обращали на нас внимание, и к человеку, стоящему рядом с нами, возвращались эмоции, похожие на те, когда тебя застают за юношеским грехом и он исчезал так же незаметно, как и появлялся.

А мы, слушая рацию, продолжали пить чай и слушать мнение нашего третьего друга – Амирхана, у которого с детства, времён первой чеченской, были все основания не любить своих русских братьев. Чтобы не ошибиться в пересказе, скопирую текст из переписки со своими украинскими братьями: «Что бы мы сейчас ни говорили, но, по факту, мы первыми начали эту войну. Они же на нас не нападали? А мы сейчас находимся на их территории. Поэтому никто в мире нас и не понимает!»

Сейчас можно бы продолжить в том же духе, но Амирхан – наш старший реаниматолог, был немногословен и, в отличие от моих украинских братьев, умел слушать не перебивая, чем я не преминул воспользоваться:

– Ты прав, брат[91], но дьявол кроется в мелочах, которые для каждого отдельно взятого человека мелочами не являются. Твоя же гордая республика входит в состав РФ, так? Но вы между собой разговариваете там на своём родном языке. Теперь представь себе, что принимается решение, что так как ваша горская республика – это всё же Российская Федерация, то с некоторых пор ваш родной язык детям в школе отменяется, все вывески только на русском, отныне никакого «дон»[92], передачи по телеку и документооборот только на русском, и вас всех обязывают на работе и в общественных местах говорить только по-русски. Потом появляются деятели, которых вы в детстве троллили по какой-нибудь ущербности, а сейчас они в полной мере осознали своё национальное достоинство и полны решимости восстановить справедливость. Ты же знаешь, что по законам физики сжимать пружину можно только до определённого предела, после которого она сама разжимается, и сила разжатия будет равняться силе сжатия. Но твои друзья детства, як мiй друг Валик, фiзiку та хiмiю забули вiдразу пiсля сдачi iспитiв, i пишуть зараз тобi у Фейсбуки: «Мова! Нi капiтуляцii!»[93] Вот скажи мне, пожалуйста, дорогой Амирхан, в России такое возможно?

Амирхан, видимо, понимал, что мой вопрос чисто риторический, поэтому не спешил с ответом, пока я не выговорюсь. Я продолжал:

– Ну это так, вместо предисловия. Можешь мне поверить, что эту тему я могу продолжать до окончания своего отпуска, а ты можешь мне рассказывать о своём детстве времён первой чеченской. И не факт, что через месяц мы поймём друг друга.

– Хе…вое детство было, Лиман. Много плохого могу рассказать о федералах. Вам тогда по телеку не показывали. Всё сам видел.

Ну да, а про чеченских бандитов многие русские жители Грозного уже никогда никому не расскажут. А то, что это происходило на глазах мирных чеченцев, так они тоже про события, происходившие в Чечне до ноября 1994-го, как-то не вспоминают, а свои рассказы, как и мои братья на Украине, начинают с того момента, когда русские начали войну.

– А у меня в стране Советской – хорошее детство было, – ответил я.

– И оба сегодня оказались под Бахмутом. Вот теперь, в этой пещере, ты, Лиман, и поймёшь Амирхана, каково оно сидеть в подвале, – рассудил нас Мирный.

– Ну да, на Донбассе это уже восемь лет как понимают. А ты где в Москве живёшь, кстати? – спросил я Мирного.

– Надо нам, парни, как всё это закончится, как-то собраться. Лучше у меня на даче, – предложил Мирный. – Амирхан нам барашка приготовит.

В знак подтверждения достопочтенный кивнул, улыбнулся, погладил бороду, и мы обменялись телефонами.

К слову сказать, выслушивая моё отношение к нашей вынужденной перегруппировке в сентябре 2022-го из Харьковской области, мои эмоции тоже никто на Рюмке не обслуживал. Я старался объяснить своим друзьям-коллегам, что там остались наши люди, которые поверили, что Россия здесь всерьёз и надолго. Также в Красном Лимане остались мои одноклассники, соседи, просто знакомые, с которыми я в августе прошлого года кипятил чай на костре у себя во дворе. И как можно было раздавать им российские паспорта, при этом отправляя наши боеспособные части на учения «Восток-2022», оставляя поверивших нам людей под охраной луганских «мобиков», которых самих охранять надо?

– Понимаешь, Лиман, – обратился ко мне Мирный. – Восток – дело тонкое, а русский с китайцем – братья навек. Ты с какого года? Тогда должен помнить про Даманский[94]. Когда сегодня наш друг Си затевает масштабные учения на Дальнем Востоке, то как бы там не появились новые спорные территории. Ты в курсе про нашу часть зерновой сделки? Там не только про удобрения в беднейшие страны. Так вот, аммиакопровод Тольятти – Одесса проходит как раз по Харьковской области, рядом с Изюмом. Так что, дорогой мой Лиман, в отношении твоего Красного Лимана – никакого предательства, просто бизнес.

Но сам Мирный тоже признавался, что перестал что-либо понимать, когда мы после репортажей из Мариуполя марта – апреля 2022-го и анонсированного в июне того же года суда над пленными азовцами и наёмниками вдруг, в преддверии пресловутый зерновой сделки в Стамбуле, обменяли этих сволочей на известного украинского олигарха по фамилии Медведчгук. Это после намёков из всех наших утюгов, что их будут судить в ДНР, а там смертную казнь ещё никто не отменял. Хоть бы один из этих гадов подавился в полёте поданным Абрамсовичем тирамису! Может, и правда всё сейчас происходящее – это не война, а какие-то специальные высокопоставленные отношения, по аббревиатуре совпадающие с проводимой спецоперацией, и нам надо просто подождать, пока они там на самом верху между собой договорятся?