Давно хочу поведать своим гражданским читателям и заодно пожаловаться коллегам, которые «в тренде», что на дежурствах и в командировках зачастую приходится лечить не только пациентов, но и оказывать бесплатную психологическую помощь коллегам. Мы же с вами, дорогие друзья, живём и работаем в России и этим счастливы. Автор – так точно, раз пишет такие «расчудесные» рассказы. Как известно, испокон веков у нас было две проблемы: дороги и дураки. При этом где ты работаешь – в Москве, в Федеральном медицинском центре кардиохирургии или в прифронтовом госпитале на вновь присоединённых территориях, особого значения не имеет. Потому что операционные и палаты реанимации с больными или ранеными везде плюс-минус одинаковые в соответствии с уровнем госпиталя от первой до пятой линии (см. руководство по ВПХ).

Посвящённым известно, что в конце зимы и начале весны 2023 года российская армия попыталась провести ряд локальных наступлений на Донбассе – у Донецка, в Марьинке, на Угледар, но они вылились в упорные позиционные бои и имели незначительные результаты или вовсе закончились неудачей, как под Угледаром. Через неделю мне позвонили по резюме, поданному в Wagner-Медбот, и предложили поработать по профилю в госпитале ЛНР. Я, конечно, не мог знать о планах командования, но как чувствовал, поэтому заранее сдвинул свои дежурства на начало месяца, последнее продал коллеге и, пользуясь лояльностью своего начальства, взял отпуск вне графика.

Несмотря на явно завышенный паспортный возраст, по состоянию своего здоровья я соответствовал критериям хорошей физической формы, но по распределению кураторов был отправлен в военный госпиталь за более чем 100 км от ЛБС[79]. То есть, зная о том, кто сейчас воюет под Бахмутом, добровольно отправился в тюрьму на больничку в качестве лепилы. А что? У меня законный отпуск по основному месту работы, где хочу, с кем хочу, там и отдыхаю, причём с доплатой от компании. И не надо заморачиваться с визами, путёвками и страховками, потому что в известной ЧВК это было аll inclusive. Например, медперсоналу там предлагался поэтажный шведский стол: на шестом каша рисовая с тушёнкой, на пятом каша гречневая с тушёнкой, на четвёртом каша перловая с тушёнкой, на третьем – каша ячневая с тушёнкой и горох на втором. В общем, стол этот поразил бы и вас, уважаемые мои читатели, разнообразием выбора. А минимум меддокументации мог бы вызвать летальный разрыв шаблонов у наших организаторов здравоохранения, поэтому их здесь и близко не было.

Наши пациенты соответствовали госпиталю второго уровня. Поясняю для гражданских врачей: это те, кому уже оказана первая врачебная помощь, и моей задачей как анестезиолога было обезболивать раненых на повторных перевязках, а также проводить анестезии при ревизии ран, ампутациях и формировании культей. Работа дневным анестезиологом – мечта многих вечных дежурантов. Так что, мои дорогие коллеги, парящиеся сейчас на суточных дежурствах в реанимациях и всю ночь стоящие в операционных, как говорится, завидуйте молча. Бойцы из «спецконтингента» до получения ранения были практически здоровы, что тоже благоприятно для выполнения операций без высокого анестезиологического риска. Всем им – людям разных возрастов и сложных судеб – после добровольного подписания контракта сняли железные браслеты, а многим заменили на пластиковые белого и/или красного цвета, свидетельствующие о носительстве вируса гепатита или ВИЧ-инфекции. Во время инструктажа они принимали упор лёжа и, отжимаясь от пола, отвечали на вопросы куратора. Кто отжался 40 раз и ответил на вопросы без одышки, тот после двухнедельного курса немолодого бойца отправлялся на передок, под Бахмут. При сборе анамнеза, со слов моих пациентов, им там было страшно, но весело ходить в накаты на позиции укропов, распетушивать их опорники, трофеить натовское оружие, а после боя примерять хохляцкую амуницию и не спеша дегустировать сухпайки из недружественных 52 стран, сравнивая их с нашей ялуторовской тушёнкой и алексинской сгущёнкой. Кому из них повезло, то есть кого не убили, кто не истёк кровью и не замёрз до эвакуации с поля боя, тех на «Уралах» привозили в госпиталь первой линии в Первомайке.

Там работали набранные по контракту из гражданских чевэкашные врачи и фельдшера, а также местные врачи и сёстры, выбор у которых, по сути, был небольшой. Со слов моих коллег, вернувшихся оттуда на побывку в республиканский госпиталь, там был полковой санбат у лесных дорог. Весь прокурен, как в песне про Великую Отечественную, но тосковать там было некогда – раненые поступали круглосуточно. В приёмном отделении происходила медсортировка: там их раздевали, вернее, срезали грязную окровавленную одежду и стаскивали берцы, потом кое-как мыли, но, экономя воду, больше обтирали влажными салфетками и отправляли в операционные, находящиеся на безопасном цокольном этаже. Вентиляции как таковой там не было, и никакие маски не спасали операционную бригаду от вони и смрада. Обязательное зондовое промывание пищеварительного тракта перед операцией добавляло запаха тушёнки под желудочным соусом. В случаях боевой политравмы с острой кровопотерей и геморрагическим шоком, отчего больной дышал через раз и уже был синий – от гипоксии (недостатка кислорода) или от переохлаждения, – выяснять было некогда, а надо было интубировать путём быстрой, но последовательной индукции, так как Гарвардский протокол безопасности в анестезиологии, даже в прифронтовом госпитале, ещё никто не отменял. С переливанием крови в прифронтовых госпиталях всё было хорошо благодаря неизвестным донорам со всех уголков нашей необъятной Родины, заполнившим ОПК (отделения переливания крови) всей зоны СВО своей горячей кровью и айсбергами свежезамороженной плазмы, с которыми столкнулся условный «Титаник» коллективного Запада. Для всех, кто за всё это переживает, не выходя из дома, и следит за ходом СВО по телеку, могу сказать, что душные палаты и коридоры с кроватями вдоль стен с заболевшими потом пневмонией, лихорадящими и кашляющими ранеными, не похожи на студии телевизионных ток-шоу, а вонь от их гниющих ран и кишечных расстройств никогда не проникнет сквозь плазменные панели в ваши квартиры.

Нет, вы не подумайте, что раз мы лечили раненых из спецконтингента, то работали тоже по понятиям. Наш госпиталь второй линии, размещённый в здании бывшего областного роддома, находился в правовом поле и, в соответствии со статьёй 19 п. 5 Федерального закона № 323 «Об основах охраны здоровья граждан в Российской Федерации», каждый наш пациент имел право на выбор врача. Сейчас поймёте, о чём я. В операционном блоке было две операционных. В первой работал ваш знакомый доктор-анестезиолог, а во второй – его коллега, только что вернувшийся из прифронтового госпиталя первой линии. Дальше – как в сказке: в первой анестезия была внутривенная двухкомпонентная (гипнотик пропофол + наркотический анальгетик), а во второй – диссоциативная моноанестезия, когда анестетиком и анальгетиком был кетамин. Это препарат выбора при боевой политравме и острой кровопотере, потому что наряду с хорошим анальгетическим эффектом он стимулирует сердечную деятельность и поддерживает артериальное давление, одновременно угнетая кору больших полушарий, но в то же время возбуждает лимбическую систему мозга, ответственную за эмоции, и они начинают доминировать в виде слуховых и зрительных галлюцинаций. На самом деле человек во время такого наркоза спит и ему не больно, но то, что записалось у него на подкорке, когда он ходил в накат или лежал в окопе под обстрелом, начинает слышать весь оперблок. Вся операционная бригада в первой улыбается. Анестезиолог смотрит на свою анестезистку, как будто спрашивая: ну как тебе? Во второй веселее, наверное? А она в ответ только улыбается и качает головой. В это время раненые, ожидающие своей очереди у двери второй операционной, не выдерживают криков своих товарищей и начинают крутить колёса каталок и прыгать на костылях подальше от этих врат ада – второй операционной.

– Вы куда? Не бойтесь, вас же под наркозом резать будут!

Это санитарка тётя Маша со шваброй наперевес пытается остановить отход с позиций без приказа. Но тётя Маша добрая, поэтому как заградотряд неэффективная, и стук костылей уже слышен около лифта. В это время из второй операционной выходит мой крещённый в боях коллега и видит, что его пациенты уже рассосались, как воспалительный инфильтрат на ягодице. Это не может его не радовать, ведь дураков работа любит, а он себя таковым не считает. В хорошем расположении духа мой дорогой коллега заходит ко мне в первую и спрашивает:

– Как у тебя дела? Я на сегодня всё.

– Быстро вы, однако, – отвечаю ему.

– Не хотят оперироваться, да и х…р с ними… У нас сроки лечения определены, пусть едут на передок незашитыми. Галоперидол тебе, кстати, не нужен? – спрашивает меня по-дружески.

– Кому? А… для углубления наркоза. Ваши, чтоб не углубляться, уже на одной ноге ускакали. Догоните их и расскажите про диссоциативную анестезию! Лифтёру тоже будет интересно. Вы Бунятяна, отца нашей анестезиологии, ещё в живых застали? Ну того, который толстую книжку про наркоз написал. Так вот, чтобы zэки с больнички не ушли в бега, надо нам с вами, дорогой коллега, попробовать Aether pro narсosi[80]. Спросите у местных анестезиологов – может, у кого осталась маска Эсмарха в загашнике? – отвечаю ему с плохо скрываемым сарказмом.

Но мой коллега человек доверчивый, поэтому отвечает мне как своему:

– …кружка Эсмарха? Чтобы клизмы им ставить? Зачем? Если накосячат – на подвале так просру…ся, будь уверен!

– Да нет, маска Эсмарха, ну такая из алюминиевой проволоки. Наматываешь на неё марлю… Марина, – обращаюсь я к операционной сестре, – марли отрежешь?

– Как вам отказать, доктор…

– Ты ж моя хорошая… – отвечаю ей одними губами и переключаюсь на своего немного подзависшего коллегу: – Короче, наматываешь марлю на алюминиевый каркас, накрываешь zэку пасть и даёшь команду считать: один, два, три. Сам в это время капаешь на маску Aether. У них максимум – срок десятка, поэтому если раньше не вырубаются, то считают только до десяти. Некреативно, зато эффективно! Давайте посмотрим, как aether pro narcosi будет работать в нашем XXI веке!

Когда мой коллега, удивлённо хмыкнув и пожав плечами, ушёл обедать, я услышал от его только что очухавшегося пациента, оставленного нам под присмотром анестезистки:

– Ты зачем его лечишь, а, доктор? У меня сто пятая[81], если что могу и дальше десяти посчитать, так что обращайся если надо.

Тем временем настоящие бойцы, трезво оценив обстановку, передислоцируются к дверям первой операционной, то есть, сжав от боли зубы, по уставу, отходят на более выгодные позиции. Их разведка, подойдя к двери первой операционной с надписью «Тихо! Идёт операция», слышит, что там:

– Больной в наркозе! Начинайте!

– Поехали! Скальпель, разрез… Ну не ё… же твою… Наташ! Что за нитки опять даёшь?

– А что мне тебе ещё давать?

– Наташ, а Наташ! Ты в первый раз, что ли, замужем?

– В первый и последний! Не надейтесь!

– …а счастье было так возможно! …можно, можно… Зажим давай!

– Вам что зажать, а доктор?

Так может продолжаться бесконечно, пока в эти высокие отношения хирургов и операционной сестры не вмешивается кто-то третий:

– Наташа, не обращай на них внимания. А вы, пи. болы, шейте веселее! Давайте, давайте, а то в следующий раз не приду к вам, будете под крикаином работать.

– Ладно, хорошо фиксированный пациент в наркозе вообще не нуждается.

Но сами пациенты не в курсе, что с ними делают, и выезжают из первой операционной полусонные со словами: «Доктор, всё, что ли?»

Таким образом, в первой операционной мы могли работать хоть до ночи, но нас лимитировал один кислородчик, который, в соответствии со своим рабочим временем, перекрывал кислород ровно в 18:00 и уходил домой, заперев «кислородку» на амбарный замок. При необходимости мы переключались на баллоны с кислородом и продолжали работать.

На следующий день, во время утреннего обхода, вчерашние пациенты меня радостно приветствуют:

– Здравствуйте, доктор! Спасибо, вы хороший человек.

– Хороший человек – не профессия. Болит? Девочки, кто в манипульке? Обезбольте во второй палате!

В третьей палате меня тоже ждут:

– Доктор, а доктор, мне нужна капельница!

– Какая температура? 37,2? Рана не болит? Ничего тебе, боец, уже не нужно.

– Да нет, доктор, я из капельниц поделки делаю: рыбок плету, совёнка могу замастырить, ручку шариковую обернуть.

– Золотую рыбку сделай, пожалуйста! Сам уже не справляюсь с её желаниями. А где вчерашний из четвёртой?

– Он поехал к вам в операционную!

– Его повторно берут, что ли?

– Да нет, хотел вас видеть и на сидячей каталке покрутил колёса к лифту.

– Вот дурачок! Заедет в оперблок, а там смотреть не будут – попадёт во вторую операционную и под кетамином начнёт галлюцинировать, а заполированный напоследок галоперидолом, увидит меня в образе… боюсь даже подумать кого!

На следующий день меня останавливает постовая медсестра:

– Доктор, а доктор! Там вас наш умелец из третьей палаты зовёт.

– Здравствуй, боец! Как самочувствие?

– Всё хорошо, завтра на Россию отправляют. Вот вам от меня совёнок и рыбка. С золотишком здесь никак, так что сами потом инкрустируете.

– Так это ж чёртик!

– Не, доктор, это совёнок, а сова – символ мудрости.

Я понял, нет пределу совершенства и мне есть к чему стремиться.

Я рыбку приберёг для той, кто меня ждёт и загадывает желания. Совёнка, похожего на чертёнка, прикрепил к фонендоскопу и носил на левой стороне груди как награду. Когда наклонялся, выслушивая сердца и лёгкие своих пациентов, этот совёнок-чертёнок улыбался им, свисая с моего фонендоскопа, и они обращали на него внимание: не западло, значит, доку…

Попутно взбодрил местных коллег – акушеров-гинекологов и неонатологов, которые лечили тех же раненых, но без какого-либо интереса. Наверное, нелегко переключиться с беременных женщин и розовых младенцев на синих обрубанных людей с невысокой социальной ответственностью и небольшим словарным запасом. Тем не менее их разговоры-переговоры за месяц командировки, проведённой вместе в одной больнице, меня уже начали вытряхивать.

– Подключички-яремки[82] мы не ставим (не ставим в них катетеры).

– А если у больного периферических вен нет (потому что наркоман бывший), а на операции у него давление рухнуло, если кровопотеря случилась?

– А кто за ними (то есть за катетерами) в палате смотреть будет?

– То есть некому обрабатывать и менять повязки?[83]

Это опцию взял на себя мой перевязочный медбрат, тоже Константин. Случилось это само собой. Я поставил пациенту катетер в vena subclavia (подключичную вену) по известным коллегам-реаниматологам показаниям: плохая выраженность кубитальных вен и других периферических вен, необходимость продлённых инфузий антибиотиков и так далее. Врач-неонатолог (педиатр новорождённых) подходит к хирургу и спрашивает, надо ли менять антисептическую наклейку на подключичке. На что хирург отвечает:

– Не трогайте ни в коем случае! Константин ставил, он и поменяет!

Эта доктор (сама маленькая такая, что можно спутать с её бывшими пациентами) заходит в перевязочную и спрашивает:

– Кто Константин?

А медбрат ей и отвечает:

– Я Константин!

– Надо сделать перевязку вокруг катетера в vena subclavia![84]

– Да без проблем!

Через некоторое время хирург рассказал мне эту хохму про «доктора Константина», и мы от души посмеялись. Но, на счастье, мой тёзка оказался не только находчивым, но и достаточно толковым медбратом: воспалений и других осложнений вокруг всевозможных поставленных мною катетеров не было. Я был искренне счастлив потом встретить Константина через два месяца в другом госпитале.

Другой медбрат – Саня – был из бывших, смывший свой срок кровью. Он оказался менее смышлёным, но в то же время верным клятве Гиппократа и не раз среди ночи стучался ко мне в комнату уже с диагнозом:

– Док, там этому… во второй палате, который у окна, хе…во!

Диагноз «хе…во» подходил практически к любой нозологии. Например, как-то раз у больного случилось нарушение сердечного ритма. Надо снимать ЭКГ, чтобы определить тип аритмии, а кардиограф заперт у заведующего в кабинете! Значит, и правда всё здесь хе…во, будем внутривенно вводить кокарбоксилазу и капать глюкозу с рибоксином.

У другого больного случился обморок, и опять Саня семафорит в ночи:

– Док, там у этого из третьей палаты, который у двери, давление рухнуло!

– Прямо-таки рухнуло? Со скольких на сколько? Какое было вечером и какое сейчас намерил? – Мне хотелось спать, и я тянул время.

– Систолическое или диастолическое?

– А ты что, рубишь в гемодинамике, умник полуношный?

– Не сильно, но этому, что в третьей, реально хе…во. Подойдите к нему, пожалуйста, доктор!

– Да иду уже, иду! Так бы сразу и сказал: больному хе…во. А то заладил под дверью: сисолическое, диасолическое… Тоже мне умник… нашёлся, – бубнил я себе под нос, идя по тёмному коридору.

Один раз Санин диагноз подтвердил сам больной.

На очередной вызов в четвёртую я не застал пациента в палате. Соседи по койке сказали, что тот вышел покурить. Я наорал на Саню и пошёл опять спать, но на тёмной лестнице у курилки увидел одного бойца, больше похожего на бомжа, но в больничном халате, сшитом явно не по его росту. Я спросил, из какой он палаты, он ответил, что из четвёртой. Тогда я спросил:

– Почему не спишь?

– Да как-то хе…во было. Перекурил немного.

– Легче стало?

– Да, спасибо, доктор.

А я, пользуясь случаем, хочу сказать: «Спасибо Сане и всем медикам, кто прошёл через бахмутскую мясорубку, но остался человеком и не мог спокойно спать, если кому-то рядом было хе…во». Или выражаясь пафосно:

– Спасибо тем, кто, как медбрат Саня, днём и ночью держал руку на пульсе!

Теперь немного анестезиологического экскурса для гражданских читателей. Операции на нижних конечностях (то есть на ногах) можно выполнять под общей и регионарной анестезией. Общая анестезия – это наркоз. От греческого narcosis – оцепенение. Регионарная – это когда пациент в сознании, но ему выключается чувствительность какой-либо части тела (руки или ноги). Применительно к операциям на ногах больному делается укол в спину, туда вводится местный анестетик и замораживаются нервы, иннервирующие ноги и тазовые органы.

Коллеги анестезиологи и хирурги! Вы поняли, что речь идёт о «спиналке» и «эпидуре». Насчёт спинномозговой анестезии – без проблем. Но были ещё и ампутанты с фантомными болями, и делать морфин на высоте ВАШ[85] 10 баллов – тоже, согласитесь, не лучший вариант. Я решил немного подежурить. То есть начал в операционной ставить эпидуральные катетеры и после операции обезболивать дальше в палате.

Товарищей своих пациентов по палате я сразу предупредил: «Буду приходить в двенадцать, в три и в шесть утра обезболивать вашего брата. Вас тоже, возможно, буду лечить, поэтому убивать меня в случае чего нет смысла».

Когда среди ночи, с включённым фонариком в телефоне, я заходил в палату, мои пациенты, как правило, спали, и я вводил им в эпидуральный катетер профилактическую дозу местного анестетика. То же делал и перед перевязками, сам убегая в операционную. Потом спрашивал «доктора Константина»:

– Ну, чё, Константин, нормально? Эпидура работает?

– Работает! Отлично, Константин! – Костик был на позитиве.

Но у одного местного коллеги-анестезиолога я вызвал недоумение:

– А зачем ты эпидуралку поставил?

Чтобы было понятно читателям, не связанным с медициной, вопрос этот чисто риторический, то есть на него можно не отвечать, но у меня включилась кнопка ON обхода с академиками и профессорами Федерального медицинского центра:

– Для послеоперационного обезболивания, двигательной активизации, снижения риска тромбоэмболических осложнений, для стимуляции кишечника, наконец!

– А кто там (в палате) будет туда (в эпидуральный катетер) вводить (анестетик)?

– Инфузомат будет вводить!

Но у меня на языке уже мат.

– А у нас последние наборы (центральные венозные и эпидуральные) и нет лейкопластыря для фиксации катектеров!

Сказанное коллегой – бывшим заведующим – было последней каплей, и я взорвался:

– А у нас, а у нас, а у нас в квартире газ! Причём для вас он бесплатный! Российский, если вы до сих пор не поняли. Последние наборы для катетеров остались? Кому вы их ставите, если за ними «некому смотреть»? И зачем электрокардиограф держите у себя в кабинете под ключом? Может, там, на ключе, и работаете: «Точка-тире, тире-точка, слухаю! Доброго ранку!»? И последнее: если кислородчик будет перекрывать кислород в операционных после 18 часов (хоть заоперируйтесь, а моё рабочее время кончилось, я пошёл домой), я вам, мои дорогие, сам кислород перекрою. Говорю это как родным. Сам всё сделаю, а вы за такую зарплату будете за катетерами смотреть и вентиль в кислородке открывать-закрывать, договорились? Будьте уверены, мы своих не бросаем и всегда проверяем!

Неожиданно всё завертелось. Деловоды и старшие сёстры начали писать заявки, куда-то звонить и скрести по сусекам. Откуда ни возьмись появились наборы для катетеризации центральных вен и эпидуральной анестезии. Зато пропал спирт, в чем я, клянусь клинком от своего ларингоскопа с изменяющейся ангулярностью, не виноват.

Местные коллеги тоже включились и начали помогать в операционной, корректируя градус вкола спинномозговой иглы и рекомендуя безопасные дозы местных анестетиков. За два дня до окончания командировки приехал сменщик, я за чаем доложил ему обстакановку и отдал всё, что у меня осталось от привезённой гуманитарки. Перед самым моим отъездом местный анестезиолог принёс комбинированные спинально-эпидуральные наборы, приподняв в глазах хирургов уровень оказания анестезиологической помощи в госпитале второго уровня.

Короче говоря, отработал я на позитиве. Чем отличается частная контора от государственной: там работают на эффект, то есть берегут «имущество компании». Цинично звучит, но зато снижает койко-день и послеоперационную летальность.

В свете последнего инцидента с нашим известным боевым врачом-хирургом, специалистом по тактической медицине, ответственно заявляю, что всё описанное привиделось доктору-анестезиологу по пути домой в вагоне-ресторане фирменного поезда Ростов – Москва. Наверное, под воздействием паров 96 %-го этанола, пропавшего из первой операционной сразу после моего выхода на свободу с чистой совестью.