Проснувшись утром, первым делом мы посмотрели, сколько у нас воды. Оказалось, что вода осталась только в полторашке, «Алладин» сообщил, что его фляжка опрокинулась и опустошилась.

Солнце только начинало вставать. Светлое зарево едва проникало через дырки в блиндаже, но этого хватило, чтобы немного осмотреться. Из амбразуры открывался вид на долину, мы находились на высоте. Там, внизу, располагался разбитый поселок. Метрах в семи перед блиндажом бугром возвышалась дорога, которая сильно ограничивала наш обзор. Если бы противник подходил к нам за этой дорогой – мы бы его не увидели. В то же время бугор играл очень важную роль, которую мы скоро оценим, – он защищал нас от прямых выстрелов АГС и РПГ.

Судя по всему, здесь раньше рос лиственный лес, такой же, через который мы заходили вначале. Но сейчас от него ничего не осталось. Вокруг нас простиралась выжженная земля, и лишь отдельные пеньки и разбросанные везде стволы деревьев могли об этом напомнить.

Выглянув за спальный мешок, исполнявший роль двери, мы увидели похожую обстановку. Вход находился в яме, слева и справа, впереди возвышались небольшие бугры. Это опять же очень затрудняло обзор, но спасало от осколков. Получается, чтобы нас поразить осколками через входную дверь – нужно попасть снарядом точно в яму, что было достаточно сложно.

В нескольких метрах от входа на земле лежал «двухсотый». Ткани еще не сгнили, он, видимо, лежал тут не так давно. Рисунок камуфляжа было сложно разобрать и определить принадлежность. В такой грязи, в которой мы воюем, камуфляж любого цвета становится черно-зеленым.

Был ли этот боец русским, украинцем, поляком, татарином – мы уже не узнаем. На этой войне пролито много крови. Какими бы мы ни были разными при жизни – смерть уравнивает все.

Война делает людей более бесчувственными. Смотря на этот труп, я не испытывал ничего. Просто воспринимал это как факт, как реальность.

Слева от «двухсотого», на бугре, стояло единственное уцелевшее дерево. Вернее, от него остался только ствол с одной голой веткой. Примерно на высоте 2,5 метра на ветке висел кусок черной тряпки. Этот кусок материи сюда могло закинуть только взрывом.

Внутри блиндажа длинные столбы были закопаны глубоко, маленькие, около метра, просто стояли на «полу» блиндажа. От обстрела они покосились, но «крыша» прочно лежала на земле.

– Мужики, блиндаж-то хохляцкий! – сказал «Броня», указывая на трезубец, вырезанный на столбе. Под изображением были вырезаны еще несколько украинских позывных с характерными буквами «i».

Под амбразурой, в земле, была вырыта прямоугольная ниша, сверху которой лежала плита ДСП, выполняющая роль крыши полки. Здесь лежали пулеметные и автоматные патроны в пачках и врассыпную в обрезанных бутылках, пустые и заряженные магазины, натовские гранаты (судя по всему, MK-II, M-61, M-33). Трофейные гранаты – хорошие игрушки, но опасные. Если не знаешь, откуда граната, то лучше ей не пользоваться – есть такая фишка у минеров: надрезается запал, и взрыв происходит мгновенно, без задержки. Отжимаешь рычаг и прощаешься с жизнью.

В итоге запасной БК (боекомплект), получается, с собой можно было не брать – здесь хватило бы «добра», чтобы держать позицию.

Увидев этот схрон, я обрадовался: «Может, здесь и консерва какая-то завалялась?» Но нет, ничего поесть там не было. Если воды у нас немного оставалось, то с едой оказалось совсем туго.

– Интересно, сколько мы тут будем и какие поставят задачи?

– Ребята говорили, через неделю-две обычно ротация.

– Ну нормально, продержимся. Нам бы еды и воды, тогда продержимся. Блиндаж обустроим.

– Частая ротация тоже плохо. Попробуй еще досюда дойти и потом выйти. Лучше здесь побыть сразу две недели, чем два раза по неделе.

– Это точно.

– На штурм мы, походу, пока не идем. Вчера «Тролля» отправили, и на Двойке пулеметчик сидит.

– На Двойке хорошо.

– Что там?

– Сухо, тепло, места много. Бункер бетонный. Только воды у них тоже нет. Там «трехсотые» были, пили мочу. Как наши парни вчера пришли – выпили их полторашку воды.

– Тут тоже до нас три «трехсотых» сидели.

– Воду просили?

– Нет, как только мы пришли, они так резко выпрыгнули, мы даже спросить ничего не успели. Как будто и не раненые вовсе.

– Да, тут посидишь неделю в луже, еще быстрее побежишь!

Мы все посмеялись.

Зашипела рация, стандартный отчет позиций.

– «Броня» – «Заре», какая у нас задача?

– Окапывайтесь, укрепляйте блиндаж бревнами.

– Принял.

Бревен кругом было немало, разных. Но, во-первых, над нами постоянно летают коптеры, не высунуться. Во-вторых, даже незначительное изменение внешнего вида блиндажа – это привлечение к себе внимания.

Мы обсудили это между собой и решили копать и наводить порядок. В первую очередь разобрали и как смогли почистили автоматы и магазины. Верхняя часть магазинов, которые были на брониках, запачкалась в грязи. Если такой магазин вставить в автомат – будет затыкание патрона, а в наших условиях промедление равносильно смерти. Поправили маленькие столбы, слегка приподняли их и выровняли.

Под потолком, на Х-образных бревнах, противник оборудовал полку. На полке мы нашли достаточное количество пустых мешков, трофейную грелку, кружку и перчатку.

– Смотри-ка сюда! – показал я остальным. – Что это такое?

В потолке, пробив рубероид, торчал какой-то кустарный неразорвавшийся боеприпас. Возможно, сброшенный с коптера «Баба-Яга».

– Еще не хватало, чтобы он тут сдетонировал от обстрела.

Мешки – это было наше спасение. Никогда бы не подумал, что простые мешки будут так важны. В углу мы обнаружили саперную лопату, начали копать, наполняя мешки землей. Места было мало, копать мог только один, на карачках. Броники и каски снимать было нельзя (что добавляло еще больше неудобства), потому что продолжался постоянный обстрел позиций. Поскольку мы были в считаных метрах от врага, то по нам применялась не артиллерия, а минометы. Но чаще это были сбросы с коптеров и стрельба по нам из АГС.

На войне быстро учишься различать летящие боеприпасы. Когда дело идет о жизни и смерти, мозг работает очень хорошо, собирая и анализируя информацию. Чем быстрее ты адаптируешься, тем дольше проживешь. Говорят, на войне три дня продержался – дальше будешь жив.

Мы быстро научились различать по звуку мину 82-мм от 120-мм, снаряд 152-мм, 155-мм (натовский калибр), направление, откуда летит снаряд, и расстояние, на котором он приземлиться от тебя. Кассетный боеприпас было ни с чем не спутать: вначале свист, потом хлопок в небе (он выбрасывает кассеты), далее характерный треск боевых элементов уже на земле.

– Когда у меня был первый контракт, хохлы накрывали только группы бойцов. Если шло 2–3 человека, это им было неинтересно. Сейчас же они, даже если одного видят с коптера, накрывают. Даже кассетку натовскую не жалеют на одного! – задумчиво сказал «Броня», затягиваясь сигаретой.

Как я говорил, броники у нас были неудобные, не только тяжелые, но и неуклюжие, хотя и высокой защищенности. До кармана на рукаве бушлата самостоятельно было не дотянуться. У «Брони» сигареты были в боковом кармане. Когда делали перекур (а курить можно было только в светлое время суток, чтобы не засвечивать огонек), он поворачивался ко мне рукавом, я доставал для него пачку и клал обратно.

Мы продолжали копать и обнаружили под землей, на которой вчера спали, немало интересного. А именно: две саперных лопаты, два спальника (насквозь грязные и сырые), каремат[4] (плюс второй, сильно засыпанный землей), автомат, патроны, магазины (в том числе пара магазинов на 45 патронов), пулеметную ленту, гранаты Ф-1, тепловизор, американский номерной боевой нож, сырые украинские сигареты (целый блок), пару таблеток сухого спирта и разное тряпье, части амуниции. Но еды среди находок снова не было.

Нашли несколько бронеплит: две кевларовые, американские (одна помятая осколком) и несколько стальных. Я заменил переднюю плиту на кевларовую – броник стал заметно легче.

Особенно я обрадовался каремату – теперь было на что сесть. А «Броня» – влажным салфеткам. Он протирал ими губы, и я видел, как его настроение несоизмеримо поднималось.

– Чего ты так радуешься?

– Губы немного смочил, чтоб не сохли! Попробуй!

– Ну ты даешь! Не, я не буду, это ж все равно не вода!

Мы посмеялись.

Влажными салфетками мы наконец протерли лицо и немного отмыли руки.

Магазины на 45 патронов мы с «Броней» разделили между собой. Это хороший апгрейд – дополнительные 15 патронов в автомате.

Изо всех щелей в блиндаже дул морозный ветер. Мы частично заткнули дыры найденными тряпками, мешками, кусками откопанной амуниции. Сначала использовали и клеенку, но ее заменили, так как она блестит на солнце и обнаруживает позицию.

Наполненными землей мешками затыкали дыры у входа – наша защита от осколков, которая впоследствии выручит нас много раз. Места в блиндаже стало немного меньше, зато он стал глубже – при обстрелах можно ниже нагибаться.

– Когда закончится война, сложно представить, сколько на этих склонах потом выкопают оружия.

– Да, тонны оружия, на любой вкус. Больше, чем в Великую Отечественную.

Захотелось в туалет. Мы посоветовались, что делать: над нами постоянно коптеры – выходить на улицу не вариант, но и мочиться в блиндаже не хочется. В итоге решили по одному вылазить в перерывах между дронами. Сначала слушаешь, нет ли «птичек», потом быстро высовываешься на полтела и справляешь нужду.

Кажется, мы не остались незамеченными, и противник быстро среагировал. Надо отдать должное, реагируют они быстро. Начался минометный обстрел, но пока достаточно слепой – прилетало в нескольких десятках метров, нас не задело.

В роликах с коптеров, а особенно в художественных фильмах, обычно показывают, насколько быстро и точно снаряд попадает в цель. На самом деле блиндаж – сложная замаскированная цель, попасть в него не так просто. Нужно учитывать масштаб поля боя – площади большие, одинокий блиндаж имеет маленькие габариты, его (если он правильно сооружен и не демаскирован) плохо видно. Артиллерийского снаряда точнее ракета, а самый опасный в этом списке – сброс с коптера, который может попасть даже в открытый люк танка. Ракеты на ЛБС[5] не прилетают, но коптеры – наши постоянные спутники.

На нашем участке фронта сбивать беспилотники не имеет смысла. Противник очень мстителен и за каждый сбитый дрон направляет в эту точку десяток «птичек» со сбросами. Этого «добра» у них в достаточном количестве. Хорошо иметь у себя средство РЭБ, антидроновое ружье или хотя бы двустволку, но у нас ничего этого не было, а уничтожать их из автомата непросто, причем для этого нужно вылазить наружу и демаскировать свою позицию.

Мы нормально перенесли этот обстрел. Далее по закону войны «здорового человека» должен был начаться накат. И он начался. Послышались звуки стрельбы короткими очередями. Украинцы (я позже узнал, что напротив нас стояло одно известное националистическое подразделение) пошли на нас.

Мы с ребятами дослали патроны в патронники, заняли позиции. Я взял сектор слева от двери – они должны были пойти с этой стороны. «Броня» – справа. «Алладин» сел к нам спиной и контролировал сектор амбразуры – через оставшееся отверстие могла залететь граната.

Между мешком и стеной была достаточно большая щель, я разместил там ствол автомата и приготовился к огню. Положил у столба пару гранат и свою «эфку» (Ф-1) перед собой.

Стрельба раздавалась все ближе, они были рядом. Нас окружали – заходили слева и справа. Сверху завис коптер – их действия координировали с воздуха.

Это был не простой звук выстрела, он был похож на удар плетью – противник использовал ПБСы на автоматах. С тех пор я терпеть не могу этот звук, но слышать его придется еще не раз.

Если делать холодный расчет – нас можно очень легко штурмануть. Тихо подкрасться, одну гранату закинуть в смотровое отверстие, вторую – ко входу. Зайти и добить. Для этого нужно лишь знать точное месторасположение позиции и особенности блиндажа, но они этого не знали. Надежда только на чудо, на удачное стечение обстоятельств, как этого захочет Бог.

Мы понимали, что дело плохо. Но сдаваться не собирались. Если умирать – то в бою. Плен не рассматривается.

Когда я вернулся с войны, меня много раз спрашивали знакомые: «Страшно там было?» А страшно было именно в первый раз, при первом контакте. Потом было уже все равно, просто делаешь свою работу.

Я держал свой сектор на мушке. Вот-вот в поле моего зрения попадет противник, и я обязательно нажму на спусковой крючок. Я сделаю это, и рука не дрогнет. Потому что на войне если не ты убил – убили тебя.

«Господи, помоги! Господи, спаси нас!» – постоянно звучала молитва Богу, на которого была вся надежда.

Когда они подошли совсем близко, «Броня» высунул автомат в амбразуру и выпустил очередь в ту сторону.

Короткая перестрелка – и противник начал отходить. Было слышно, что выстрелы отдаляются. Лишь бы это не обманный маневр с обходом с другой стороны.

Но случилось по-другому. Они действительно отошли, а нас начали раскатывать из всего что возможно. Сначала сбросы с коптера, одновременно с этим АГС пристреливался с направления поселка. Потом миномет и кассетки. Мины клали четко, нас засыпало землей.

Мы поставили оружие на предохранители и вжались в землю. «Алладин», татарин, мусульманин, читал вслух молитвы на арабском, я вслух «Трисвятое по Отче наш» – первая молитва, которая пришла в голову.

Когда я уходил на войну, один монах сказал мне: «Бог добр. Он всегда поможет». Вспоминая это, я добавлял к молитве «Господь пасет мя и ничтоже мя лишит» слова «Бог добр. Он поможет мне всегда».

Прилетало очень хорошо. Напоследок по крыше блиндажа отработала кассетка – этот недешевый натовский боеприпас не пожалели применить по блиндажу.

Время длилось очень медленно. Каждая секунда превратилась в вечность. В ушах звенело от взрывов. Так мы провели, наверное, полчаса, как все начало успокаиваться. Это чудо, но в нас не попали, блиндаж остался цел, только один столб у входа покосился еще больше, крыша немного просела над нами.

– Сейчас снова пойдут, мужики, оружие, наготове, – сказал я.

Я повернул голову и посмотрел на товарищей. «Алладин» взял автомат, а «Броня» лежал на спине с закрытыми глазами.

– «Броня»! «Броня»!

Он не отвечал.

– «Броня», ты жив? – начал тормошить его.

– Да, да, – пробормотал он.

– Ты чего, спишь, что ли? Что случилось?

– Все нормально.

– Вставай!

– Не могу.

– Ты чего?

– Все нормально.

Во время первого контракта «Броню» сильно контузило и засыпало в блиндаже. Сейчас была повторная контузия – при прилетах он мог отключиться, как в тот раз. Что сейчас и произошло. Я его толкал рукой, он медленно приходил в себя.

В учебке с нами был вагнеровец. В свое время дошел до Бахмута, остался жив, но с контузией и ранениями. Когда мы стреляли из гранатомета, ему стало плохо, ноги подкосились. Он хотел попасть к минометчикам, но теперь стало ясно: такую нагрузку он не потянет. К слову, за первый же месяц боев на нашем направлении его дважды ранило. На нем не осталось живого места, но он, что называется, «родился в рубашке».

Пока «Броня» приходил в себя, я отогнул нашу «дверь» и осмотрелся. У входа прибавилось свежей земли, ландшафт изменился из-за новых воронок. Но черный флаг остался висеть, слегка покачиваясь на ветру.

В перепаханной земле появились какие-то блестящие элементы – это были обрывки термоодеяла. Они блестели на солнце. Чтобы они не привлекали внимание, я дотянулся до них рукой и собрал с земли.

– Мужики, это был не накат, а разведка боем.

– Да, видимо, они знают, что мы на склоне, но не знают, где именно.

– Плюс на Двойке бойцы говорили, что противник выманивает наружу, потом разносит сбросами и артой.

– В следующий раз сидим тихо, только наблюдаем. А дальше по ситуации.

Сегодня мы больше не копали. Оружие не упускали из рук и внимательно слушали обстановку снаружи.

День клонился к закату, и сильно похолодало. За день одежда так и не высохла, а температура перевалила за ноль.

Трясясь от холода, мы готовились к ночи. Благо теперь у нас есть и каремат, и спальники. Спальники были выкопаны из земли и тоже были насквозь мокрые, но мы накрылись ими, они немного сохраняли тепло и постепенно высыхали.

Нужно сказать, что, несмотря на условия, никто из нас ничем не заболел. Когда жизнь висит на волоске, болеть нельзя. Какие-то сверхчеловеческие механизмы включаются в организме, помогая ему выживать. Когда я уходил добровольцем, беспокоился о своих хронических болезнях, но ни одна из них не проявила себя, напротив. А анализ крови, который сдам через несколько недель после последнего боевого задания, покажет результаты лучше, чем были на гражданке.

Но это будет после. А сейчас мы держим оборону на склоне. По нам, контуженым, ползают мыши, наверняка больные всеми болезнями подряд. Есть, кроме трупов, им было нечего, и они десятками скапливались в блиндажах. Ползают по нам, кусают за оголенные участки кожи. Эти маленькие создания настолько привыкли к взрывам, что совсем не реагировали на них. Может, они и вовсе были глухие – контуженые, одним словом.

В свете луны в смотровом отверстии появился силуэт крысы. Она не спеша прогуливалась и не обращала внимания на нас. «Еще и крысы нам тут для компании не хватает!» – сказали мы и засмеялись.

По рации передали 15 минут тишины. «Идет работа». За эти 15 минут должно было решиться очень много – судьба и жизни этих ребят, штурмовиков.

Ночью на нашем склоне продолжался «пинг-понг», так мы называем перекрестный артобстрел. Это было обычным мероприятием. И конечно же, сбросы с коптера, и вдобавок АГС пристреливался по нам из поселка по 3–4 гранаты зараз.

Часа в 3 ночи небо окрасилось в красный цвет. Я высунулся в амбразуру: лунный ландшафт долины осветила красным цветом сигнальная ракета. В этом было что-то красивое и одновременно зловещее. За первой ракетой следовали вторая и третья. «Может, это какой-то сигнал? Может, хохол сейчас попрет со всех направлений?»

Но наступления не было. Бог дал нам еще один день.