Я лежал на спине на дне ямы, в луже грязи, и тяжело дышал. В темноте ничего не было видно, я на ощупь нашел два столба и первым делом положил за правый столб свою гранату и поставил автомат.

– «Броня», спасибо, что откликнулся! Тебе сказали по рации, что я иду?

– Не, не говорили ничего.

«Прекрасно…» – подумал я про себя.

Наш блиндаж был совсем не как «Михалыч» и даже не как «Статор». Внутри не было никакой отделки – только сырая земля. Бревенчатая крыша стояла на четырех столбах – двух высоких и двух маленьких. Нужно сказать, что сделано было добротно – столбы были толстые и, судя по всему, выдержали немало обстрелов, хотя и покосились.

Места внутри было очень мало. Если встать на коленки, то выпрямить спину уже невозможно. И в полный рост можно было лечь, только поджав ноги. В таком замкнутом пространстве, в полной темноте, мы остались втроем.

Зажигать фонарик, курить было нельзя: наше убежище дырявое с трех сторон – от разрывов снарядов осыпалась земля на стенках и зияли дыры. Любой огонек был бы виден издалека. С противоположной от входа стороны была небольшая амбразура – бойница для стрельбы. Хотя для стрельбы она не очень подходила, потому что все строение покосилось и в нее не вмещался полноценно стрелок с автоматом.

Первое, что я спросил, – это в какой стороне противник. Точно этого никто не знал. Предположили, что он находится дальше по склону. Это было верно лишь отчасти.

Командир группы по рации запросил озвучить задачи. «Держать позиции» – таков был ответ. Мы рассуждали, что будет дальше. Останемся ли мы здесь или пойдем на штурм? Сегодня или завтра? Ответа на эти вопросы мы не знали.

– Группа с пулеметчиком осталась на Двойке, значит, наверное, они пойдут штурмовать.

– Скорее всего, но все быстро меняется, – рассуждали мы.

В это время зашипела рация, общий канал связи. Комбат вызывал нашего бойца, «Тролля», который в этот момент сидел со своей группой на «Статоре».

– «Тролль», тут недалеко в лесополосе наш «трехсотый» лежит. Заберешь его?

– Так точно, заберу.

– Только возьми гранат побольше.

– Зачем гранаты?

– Пригодятся.

– У нас на четверых пять гранат.

– Мало, тебе сейчас еще принесут. Бери много.

Из этого разговора следовало, что нас пока отправили на закрепление, а группа «Тролля» идет на штурм. Это значит, что у нас есть время отдышаться и подготовиться.

Вскоре по рации передали: «Пятнадцать минут тишины в эфире. Идет работа».

В этот момент «Тролль» со своей группой подкрадывался к позиции врага.

– «Тролль» – «Грозному», как обстановка?

Ответа не последовало.

– «Тролль», как обстановка?

Запыхавшийся «Тролль» ответил вполголоса:

– Подходим к позициям.

Дальше пошла работа. Наша группа закидала гранатами блиндаж противника и заняла его. При штурме П-образного окопа между блиндажами погиб наш товарищ, перед отправкой на штурм он стоял со мной рядом на построении. Когда стреляешь из-за поворота, нужно, чтобы идущий за тобой боец одергивал тебя за броник назад. В суете они сделали ошибку, и сзади его никто не подстраховал. В итоге засевший за углом вэсэушник попал ему точно в голову. Вэсэушника тоже обнулили, но ценой еще одной жизни. Подойдя ко второму блиндажу, они поняли, что израсходовали все гранаты, и командир дал приказ отходить.

Все это мы слышали по рации. Тем временем я осмотрел свой «калаш». На нем висели куски грязи, все мелкие элементы были забиты землей. Я снял перчатки, на ощупь разобрал его, протер руками как только смог. Отсоединил магазин и передернул затвор. «Вроде все работает, не должен меня подвести советский автомат», – пронеслась мысль в голове.

– Сколько у нас воды?

– Половина полторашки и у меня фляга, – ответил Алладин.

– Надо растягивать. Кто знает, когда в следующий раз попьем. А вы, кстати, на чем сидите?

– На поджопниках. Ты чего, не взял?

Я понял, что, когда торопился на построение перед выходом на задачу, забыл нацепить на пояс сидушку. Это досадная ошибка, потому что сидеть на мокрой земле не вариант. Пришлось снять каску и сесть на нее. Не очень удобно, зато сухо.

– Мужики, надо дежурить по очереди. Ложитесь спать, я могу первым постоять. По времени без ограничений, кто сколько сможет, – предложил я.

– Давай. Рацию я не выключаю, нас должны вызывать каждые несколько часов. Если я не услышу – толкни меня, хорошо? – попросил командир.

На ощупь мы нашли какую-то клеенку. Я остался на «фишке», а ребята легли рядом друг с другом на земле и накрылись ею, она хоть как-то помогала сохранить тепло. Температура была около нуля, а мы были насквозь мокрые и грязные. Ледяной ветер проникал через все дырки в крыше и боках, образовывая сильный сквозняк.

Время от времени я протискивался между бревнами и смотрел через амбразуру. Угол обзора был маленький, впереди в темноте почти ничего не было видно, только ров земле неподалеку. Это был единственный участок блиндажа, на котором можно было выпрямить спину, встав на колени.

Мы все еще точно не знали, где враги, они могли пойти на нас в любой момент и с любой стороны. Кроме того, высовываться в амбразуру опасно – я ничего не вижу, а снайпер с тепловизором легко увидит меня и снимет. Поэтому в дальнейшем эту практику мы использовали очень редко.

Эта первая ночь оказалась для нас достаточно спокойной. Противник вел постоянный обстрел, но снаряды взрывались далеко от нас – в нескольких сотнях метров, в той стороне, откуда мы пришли. Едва погода улучшилась, над нами начали летать вражеские дроны.

Я стоял на «фишке» час или два. Рядом под клеенкой лежали мои товарищи. Время от времени, крича матом, пытались поймать мышей, которые заползали под одежду и кусали кожу. Несмотря ни на что, на усталость, холод и промокшие бушлаты, они спали на сырой земле. Командир время от времени отчитывался по рации, что все нормально, мы живы.

Я смотрел на моих бойцов и думал, что хочется, чтобы мы все остались живы. В голове звучала молитва: «Господи, пусть мы вернемся живыми и целыми!» И Господь слышал мои молитвы. Он был всегда рядом. Он оберегал нас и творил чудеса.

Война очень сильно сближает. Каждый из нас понимал, что наши жизни зависят друг от друга. И каждый готов был прикрыть спину товарища, подать руку в сложный момент.

Мы с «Броней» сдружились еще в учебке. Там он был командиром взвода. Здоровый русский мужик средних лет с громовым голосом. Человек бывалый, видевший войну. Это был его второй контракт. Меня всегда поражало его спокойствие. Возможно, местами оно граничило с пофигизмом, но это действительно уникальное качество на войне. Он никогда ничего не боялся, «Броня» был скалой, с ним ничего не страшно, ему хотелось верить, к нему хотелось прислушиваться. Это настоящий воин, бесстрашный и невозмутимый. Я был в нем уверен на 100 %, что он никогда не подведет и не бросит. И также на 100 % он был уверен во мне.

Второй боец, «Алладин», был человек с сомнительной репутацией. В учебке он не раз конфликтовал с ребятами, вел себя странно, уходил не в ту сторону, постоянно что-то терял. Его руки всегда были в царапинах, перевязанные, в крови. Раны гнили, и он ничего с ними не делал. «Алладин» был инвалидом – не было нескольких пальцев на правой руке (он стрелял левой). Перед подписанием контракта ему кто-то сказал, что в военном билете у него стоит отметка о негодности, поэтому его не возьмут. Поэтому он сжег военник, потом сказал, что потерял его. Я не знаю, зачем он хотел пойти на войну, но он сюда попал.

Нужно сказать, что, несмотря на возраст и здоровье, он был человеком очень терпеливым и выносливым. В учебке нас тренировали вагнера. Это были жесткие тренировки с утра до вечера, с большими физическими и моральными нагрузками, со стрельбой над головой боевыми патронами. Всем было тяжело, но «Алладин» хорошо держался и никогда не жаловался. Я несколько раз был свидетелем, как он хромал и тихонько стонал от боли в моменты, когда думал, что его никто не видит. А замечая меня, выпрямлялся и шел ровно.

Из-за того что он имел репутацию человека со странностями, его никто не хотел брать в штурмовую группу, и так получилось, что он попал в нашу. «Броня» очень не хотел его брать и сказал командиру: «Хорошо, я его беру, но сразу скажу, что за «Полярника» я ручаюсь, за «Алладина» – нет».

Несмотря ни на что, я все равно старался всегда относится к нему хорошо. Общался вежливо, здоровался и интересовался его здоровьем. Это было проявление милосердия. Мы не знаем, как жил этот человек раньше, какие тяготы пришлось пережить, какие истинные стремления души он испытывает. Человека нужно прощать.

Итак, такой командой мы оказались на самом переднем рубеже наших позиций.

Устав дежурить, я разбудил «Алладина», потом он «Броню», и так мы сменялись до утра. Я лег под клеенку и, трясясь от холода, постарался уснуть. Ближе к утру «Броня» сказал: «Здесь все равно ничего не видно, теперь мы на «фишке» только слушаем, лучше ложиться всем вместе, так будет теплее».

Спустя несколько дней мне «Броня» рассказал историю, как, проснувшись ночью, видел, как Алладин на дежурстве один пил воду из своей фляжки.