Все шло не по плану, во всяком случае, не так, как нам было озвучено. Те, кто должен был штурмовать первым, идут за нами. Первая группа из нашей роты уже ушла. Нас отправляют сейчас. Задачей было перейти через открытое поле, которое полностью просматривается и контролируется противником, и вклиниться ровно посередине лесополосы, кишащей врагами.

Мы молча сидели и смотрели друг на друга. Все понимали, что это путь в один конец.

Каждый, кто идет на штурм, готов умереть. Кто не готов, становится отказником, «пятисотым». Мы были готовы. Во всяком случае, я так думал про всех.

Теперь понятно выражение «перед смертью не надышишься». Удивительно, какой глубокий, порой роковой смысл могут принимать для нас повседневные разговорные фразы. Хотелось так посидеть лишнюю минуту, быть может, ты так продлеваешь жизнь на это время.

Но нам нужно выходить, и «Тихон» скомандовал: «Идем!»

Я бежал по канаве последним, сильно отставая. За мной замыкал группу проводник. Светить фонариками было нельзя, мы находились для противника как на ладони. По пути я в очередной раз поскользнулся, упал и сильно ударил ногу о ствол дерева, который не было видно в темноте. Удар пришелся по тому же месту, которое несколько дней назад я ударил о снаряд. Замыкающий проводник крикнул первому:

– У нас проблемы, кажется, один не дойдет.

– Что с ним?

Лежит, наверное, перелом. Что делать?

– У нас приказ, идем дальше!

Мне было уже все равно, что делать, я встал и, хромая, побрел дальше.

Когда идешь на штурм, нужно не только быстро анализировать и соображать, нужна в каждом действии помощь Божья. Некоторые называют это словом «везение», но везение не указывает на свой первоисточник. В этом мире все до мелочей управляется и зависит от Бога. В Библии сказано, что ни один волос не упадет с головы человека без воли Отца Небесного. Можно укрыться от снаряда и быть убитым одним лишь осколком либо попасть под шальную пулю, наступить на мину. На этом поле везде могли быть мины, неразорвавшиеся снаряды, и они были здесь в большом количестве.

Один мой товарищ месяц назад подорвался на кассетном боеприпасе. Он выглядит как металлический шарик, взрывается при легком прикосновении. Бойцу повезло – лишь оторвало пальцы на ноге, могло быть хуже.

На свежем снегу слабо виднелся след, оставленный прошедшими товарищами, нужно было идти только по нему, чтобы не подорваться.

Проводники оставили нас, показав, в какую сторону идти. Мы бежали вперед. «Не беги рядом. Дистанция!» – кричал я какому-то бойцу возле меня. Под ногами хрустел тонкий слой наста – верхняя часть снега, превращенная в лед. По пути попадалась какая-то высокая трава. В полной темноте ничего не было видно, только еле виднелась едва различимая спина впереди бегущего бойца. Мы запинались о кочки, падали в воронки от снарядов. Сил уже не было. Остались только волевые качества. Все было как во сне. Черное небо нависало и сдавливало. Холодный ветер пронизывал насквозь. Снег, автомат и темнота. Страха не было. Но какие же чувства и мысли у человека, идущего в последний раз в бой? Не было ни чувств, ни мыслей. Все мысли заменило слепое повиновение приказу, а остатки чувств выдавила интуиция, которая включается в такие моменты. Мне было все равно, что сейчас случится, я иду на штурм врага. И лишь молитва в голове не прекращалась: «Господи, помилуй, Господи, помоги!»

Посередине поля командир группы остановился. В нескольких метрах от него встали два бойца. Я, автоматически на глаз отмерив расстояние, остался метрах в семи от них. Пятого бойца не было. Все присели, чтобы уменьшить силуэт.

– «Грозный» – «Тихону». «Грозный» – «Тихону». Мы вышли на поле, нас трое.

– Четверо, – крикнул я. В темноте не было ничего видно. – Я здесь!

– Кто еще?

– «Полярник».

– Прием, нас четверо. Куда дальше?

– Что перед собой видите? – ответил голос по рации.

– Ничего не видно. Метрах в ста лесополоса противника.

– Там где-то слева от вас наша группа, видите их?

– Нет.

– Кричите: «Русские!», идите на их голос.

Командир группы на пару секунд задумался. Что-то кричать в этой ситуации – значит выдать себя.

– Принял, – ответил в рацию Тихон.

– Русские! Русские! – заорал командир, но никто не отозвался.

– «Грозный» – «Тихону». Я кричал, никто не отозвался.

– Кричи еще.

– Русские! – громко крикнул «Тихон».

Позже я встретился в госпитале с бойцами из первой штурмовой группы. Я узнал, что они прошли по полю левее, фактически зашли в тыл противника, как ДРГ. Проходившие мимо украинцы приняли их за своих. Они запрыгнули в окоп, застрелили двух негров и откатывались назад, потому что там закрепиться вчетвером было невозможно. Стрельба и убийство негров в тылу противника вызвало панику. Муравейник был разворошен. Украинцы забегали между блиндажами. Группа отходила и как раз в это время услышала наши крики. Но поскольку они не знали, кто это кричит, то промолчали в ответ. В это время в нас полетели пули.

Из правой стороны лесополосы по нашей группе пустили автоматную очередь, пули просвистели в воздухе. Все бойцы упали на землю, заняли оборону. Пока я принимал положение лежа, в голове проскочила мысль: «Как ложиться, тут же везде мины? Но если не лечь – пристрелят». Этот диалог с самим собой длился буквально мгновение, через секунду я уже лежал на земле. После занятия положения лежа необходимо сместиться на локтях на три корпуса. Противник видел, где ты лег, и в то место будет вести огонь. Смещаясь, ты спасаешь себе жизнь. «Тут лучше долго не ползать. Смещусь два раза вместо трех». Я переполз немного вправо и взял правый сектор для стрельбы.

И я оказался на 100 % прав, что сделал перемещение. Теперь пули полетели из левой части лесополосы, и я слышал, как они врезаются рядом со мной в землю. Это очень неприятное чувство, когда рядом с тобой летят пули. Значит, противник тебя видит, а ты его – нет. Лучше летящие снаряды, чем летящие пули. Пуля – очень опасная вещь, намного опаснее, чем кажется. В военных госпиталях большинство раненых лежит с осколочными ранениями, пулевые встречаются редко. Но каждое пулевое ранение – это огромный ущерб организму. Пули больше по размеру, чем большинство осколков, и последствия тяжелее.

Опытный стрелок всегда сначала стреляет немного ниже цели, чтобы пристреляться, посмотреть, куда полетят пули. Следующие выстрелы идут на поражение.

– Что у вас происходит? – крикнул голос в рации.

– По нам стреляют!

– Слева или справа?

– И слева, и справа!

– А сейчас стреляют?

– И сейчас!

Мы поняли, что слишком замешкались, слишком здесь задержались.

По нам отработал АГС, как обычно, три выстрела. В небе засвистела мина. Противник очень оперативно навел минометы, очевидно, это место было пристреляно. Прилет был метрах в двадцати справа от нас.

– Началось! – крикнул «Магадан».

Да, действительно началось. Нашу группу обнаружили, и это просто так противник не оставит. Нужно было что-то срочно предпринимать. Бойцы начали орать друг на друга и на командира. Прямо перед нами лесополоса противника протяженностью более километра. Где-то, вероятно, недалеко была наша первая группа, но где – мы не знали, и положение у них было, как у нас. Позже я увидел у мобилизованного трофейную карту позиций украинцев. В лесу были десятки их блиндажей! И мы, четыре штурмовика, шли ровно посередине.

– Надо откатываться! Началось! Вы глупые, бл… Идем быстрее! – кричал «Магадан».

Я слышал все это, лежал и просто ждал. У меня не было сил что-либо предпринимать или говорить. Я просто ждал. Что скажут, то и буду делать. Пусть будет на все Божья воля.

Прилетела еще мина, что, наверное, подтолкнуло командира к решению:

– Пока что отходим в лес!

Будь противник умнее, он подпустил бы нас ближе, к блиндажам, и расстрелял бы в упор. Но, слава Богу, этого не произошло. Они, вероятно, открыли огонь от испуга, не взвешивая холодным разумом ситуацию. И это спасло наши жизни. Бог их спас.

Спустя месяц, вспоминая это поле, я подумал: благо, что не я был командиром этой штурмовой группы. Я был в таком состоянии, что шел только вперед, не включил бы рассудок и завел бы всех на погибель.

Но мы отходили в лес. Нужно было срочно менять позицию и ждать дальнейших указаний командования, с какой стороны заходить к противнику.

Командир штурмовой группы шел первым, я – последним. Мы добрались до сгоревших «бэх», повернули в траншею, потом еще куда-то и оказались в совершенно незнакомой местности, нас окружал лес (то, что от него осталось). Группа остановилась.

– Где мы? Куда идти?

– Мы не туда идем. Незнакомая местность.

– Наверное, левее взять нужно.

– Нужно в другую сторону идти.

Бойцы снова встали слишком близко друг от друга.

– Дистанция! Держи дистанцию! – закричал я.

Пройдя еще метров двадцать, снова остановились, снова начался спор. Все стали показывать в разные стороны. Между ними было всего пару метров, а я сообразил и отошел от бойцов метров на семь.

Сложно сказать, что произошло в следующий момент. Я почувствовал разрывающую боль в правой ноге. Первая мысль была: «Меня подстрелил снайпер, пуля прошла насквозь через всю ногу». Я заорал и упал на землю.

В тот же момент закричали и товарищи, тоже повалившись на землю.

Стало понятно, что это не снайпер. Скорее всего, прилетела «бесшумная» мина – «полька». Как говорят, свою мину ты никогда не услышишь.

У меня с собой было два жгута: один – на правой лямке бронежилета, второй – в левом кармане штанов и турникет в аптечке. Я достал жгут из кармана, перетянул бедро сверху сильно, насколько, мог и попытался встать.

Когда мы были в тренировочном лагере, все свободное время я тренировался в наложении жгутов и турникетов себе на руки и на ноги. Это очень пригодилось и, как оказалось, помогло не только мне, но и спасло товарищей.

– «Полярник», «Полярник», помоги! – кричал «Магадан». Он лежал в воронке от взрыва, а в нескольких метрах от него слева и справа лежали «Тихон» и второй боец, все кричали от боли.

«Сейчас подойду к ним, и нас накроет еще раз всех вместе», – подумал я на секунду. Привстал и все равно пополз к ним на карачках. «Тихон» пытался наложить жгут на ногу, я ему помог. Подполз к «Магадану», он лежал в воронке от взрыва, истекал кровью и не мог сам наложить жгут из-за шокового состояния.

– Где твоя аптечка?

– Там, подо мной.

Я попытался его перевернуть, но он закричал от боли.

– Так, понял, тогда моим жгутом.

Я достал жгут из бронежилета, перетянул ему верхнюю часть бедра. Была полная темнота, и было невозможно оценить степень ранения. Я не знал, где конкретно в ноге осколки, и поэтому нужно было перетягивать как можно выше. У «Магадана», как оказалось, осколками были повреждены обе ноги, сломаны кости. Он совсем не мог идти.

– Помоги, помоги! – закричал третий боец.

Я подполз и к нему.

– Где ранение?

– Ноги, рука течет, и кажется, еще ранение в легкое, не могу дышать.

– Что перетянуть?

– Правую руку.

Мой турникет в аптечке был сложен для руки (они по-разному складываются на руку и на ногу). Чтобы не терять времени, я достал свой турникет и затянул на его руке. Слегка перевернул его, расстегнул бронежилет, залез одной рукой под броник и прощупал грудь.

– Все сухо, в легких ранения нет! Держись, братан! – сказал я ему.

– «Полярник», «Полярник», – снова кричал «Магадан».

Я подполз к нему. Он попросил помочь встать, но встать не получилось, он тут же заорал от боли и упал обратно в воронку.

Дело дрянь. Внутренний ужас застилал разум и разливался по всему телу. Мы все ранены в ноги, я ранен меньше всех. Нас будут добивать. Надо срочно отсюда уходить, но никто не может нормально идти. И мы не знаем, где находимся и в какую сторону идти…

Правая нога разрывалась от боли. Тогда, в шоковом состоянии, я еще не заметил, что моя левая нога тоже ранена, в ней застряло три осколка. В полевом госпитале всего обнаружили пять дырок, слепых осколочных ранений.

Я физически мог вытянуть только одного бойца. «Тихон» привстал и пополз на коленках. Значит, надо брать его и пытаться прорываться.

«Господи, помоги нам!» – возопил я к Богу.

«Что же делать с другими бойцами? – мысли проносились у меня в голове. – Я их сейчас не вытащу, сам еле иду. Хотя бы одного спасу, а остальным вызовем эвакуацию, она их заберет». Не было времени решать. На войне всегда нет времени. В обычной жизни счет на дни, месяцы и годы, здесь – даже не минуты, секунды и миллисекунды. Говорят, что в аду каждая секунда длится часы, и в земном аду, на войне, происходит также. Почему люди на войне седеют? За те дни, которые они провели на передке, для них психологически прошли годы.

– «Магадан», я не могу тебя сейчас вытащить, слышишь? Я беру «Тихона», мы отходим. За тобой вызовем эвакуацию, понял?

«Магадан» сказал что-то непонятное, крича от боли. Дело плохо, подумал я.

– «Тихон», ползти можешь? Пошли!

Я встал, опершись на автомат, и потихоньку похромал, еле опираясь на ногу.

– Куда идти? – простонал Тихон.

– В обратную сторону.

– Нет, нельзя, надо туда! – сказал он, показывая вбок.

– Да нет, мы же сзади не туда повернули, надо назад и направо! Идем по нашим следам!

Я оглянул по сторонам, осмотрел местность. Это был редкий невысокий лес на склоне, весь изрытый воронками от снарядов. Кругом валялись стволы деревьев, ветки, преграждая нам путь.

– Идем обратно!

– Да ты не понимаешь, мы заблудились, ты не туда показываешь! – спорил со мной «Тихон».

– Оставайся здесь, я схожу вперед, посмотрю и вернусь.

Пока я пробирался через кустарники и поваленные деревья, он потихоньку старался ползти за мной в том же направлении. В темноте было ничего не разобрать, и он подсвечивал фонариком мои следы.

У меня на правом боку болталась сумка с противогазом, которая постоянно спадала и мешала. «Надо избавится от всего лишнего», – подумал я и скинул ее.

Каждый шаг отдавал сильной болью в правой ноге. Но выбора у меня не было – либо ты морально сдаешься и погибаешь, либо остаешься живым, несмотря ни на что. «До помощи идти нам километр или два, надо перетерпеть. Мы выберемся, это абсолютно. Надо потерпеть. Господи, помоги!» – проносились мысли в голове.

Метров сто я пробрался по чаще, как увидел впереди, метрах в пятистах, фонарики. Значит, там тропа и ходят люди! Но стоит ли им кричать, вдруг это противник?

– «Полярник», ты где? – услышал я сзади «Тихона».

– Здесь, давай сюда!

– Не вижу, где?

Мне пришлось моргнуть фонариком, хотя это и было опасно.

– Ты нашел наш след?

– Он потерялся, следы запутались.

В отчаянии я сел на землю.

– Там впереди кто-то светит фонарем, но я не знаю, наши это или нет. Я пойду наверх склона, оглядеться.

– «Полярник», не оставляй меня одного!

– Я вернусь, «Тихон», сейчас вернусь!

Теперь я пробирался через деревья наверх склона. «Если я правильно понимаю, то это тот самый склон, здесь наверху должны стоять разбитые «бэхи».

Верхушка склона оказалась пологой, деревья никак не заканчивались. «Если выйду наверх – попаду под прямую видимость противника, они снова откроют огонь. Надо возвращаться».

– «Тихон», ты где, «Тихон»?

– Здесь, здесь! – вдалеке светился фонарик.

– Выключи фонарик! – буркнул я на него.

Я дошел до него и понял, как силы меня покидают. Я потратил их слишком много, пока ходил вперед и наверх.

В голове происходила непрестанная молитва, чтобы мы отсюда выбрались.

«Но ведь я же здесь был? Это тот самый склон, здесь он один такой. Где-то недалеко на нем стоят наши позиции. Судя по тому что уклон вниз с левой стороны, значит, нам действительно нужно идти в этом направлении».

– Куда идем? – с одышкой, еле выговаривая слова, промолвил «Тихон».

– Идем просто прямо.

Я помог ему приподняться, и мы вместе двигались вперед, перелезая через стволы деревьев, обходя дремучие кустарники. Я заметил за его спиной вещмешок, который цеплялся за ветки.

– «Тихон», что у тебя за сумка?

– Там вода.

– Да брось ты эту сумку!

– Нет, там вода!

– Ну и что, бросай!

Тихон знал цену воде на войне и не выбросил ее.

– Ладно, давай сюда, понесу, если ты сильно хочешь.

Я снял с него автомат и вещмешок, повесил себе.

Этот стойкий боец долго сопротивлялся и шел против судьбы, но уже потратил все силы, лег навзничь и тихо произнес: «Я больше не могу…»

– Можешь! – заорал я на него. – Ты можешь! Осталось немного пройти! Давай вперед!

Он кое-как пополз дальше, уже по-пластунски.

Я поковылял вперед и увидел впереди как бы свободную полосу последи деревьев. Так выглядят просеки и дороги. Ускорив, насколько мог, шаг, я действительно уперся в старую широкую дорогу, левая колея которой была протоптана, как тропинка. «Это же та дорога, по которой мы заходили на штурм!»

– «Тихон», «Тихон», сюда! Я нашел тропу!

– Как нашел? Это она? – в его голосе прозвучала неуверенная радость.

– Да, давай, 30 метров осталось, мы скоро выйдем отсюда!

Я помог ему вылезли на дорогу. Мы оба легли на гладкий лед, покрывающий всю тропу.

На его бронежилете болталась рация, привязанная на веревку. Он совсем забыл про нее и с поля не выходил на связь.

– Доложись командиру по рации.

Он ответил что-то невнятное. Казалось что вот-вот потеряет сознание. Я взял ее у «Тихона» и доложился.

– «Заря» – «Полярнику». «Заря» – «Полярнику».

– «Заря» на связи.

– Говорит «Полярник» вместо «Тихона». Мы все триста. Нужна эвакуация. Мы с «Тихоном» на дороге на склоне к танковому полю. Еще двое лежачих в лесополке. Отправь группу эвакуации.

– Сейчас не можем к вам никого отправить, – сухо прозвучал голос.

Пару секунд я думал, что ответить.

– Принял. Мы вдвоем выйдем, нужно эвакуировать двоих лежачих.

Рацию на той стороне взял командир:

– Вы почему не дошли до противника?

– Потому что мы все триста! Нужна эвакуация! – прокричал я в рацию.

– Нет сейчас никого.

Мы увидели справа фонарики, теперь они были ближе. Кто-то перемещался между блиндажами. Теперь уже наверняка это были наши. Мы закричали что есть сил: «Мужики, сюда! Сюда! Помогите, мы триста!» Фонарики померкли. Мы снова остались одни.

«Тихон» начинал терять сознание.

– Давай я тебя потащу за броник, здесь скользко, понемногу поедешь.

– Нет, я сам.

– Тогда пойдем, нам тут нельзя останавливаться.

– За нами придут?

– Нет, братан, нужно выбираться самим. Мы выберемся! Осталось немного, идем, нужно двигаться!

Нам очень повезло, что в эту ночь была очень ветреная погода и не летали вражеские коптеры. В противном случае мы никуда бы не дошли. До первого нашего блиндажа оставалось метров пятьсот. Он полз, я потихоньку хромал, опираясь на автомат.

Впереди в темноте показался какой-то одинокий силуэт, и он двигался в нашу сторону. Вскоре впереди показался боец в пиксельном камуфляже. Он был в возрасте, с седой бородой.

– Куда идешь?

– На танковое поле.

С какой целью он туда шел один, без проводника, ночью, для меня было загадкой. Это был вполне реальный, осязаемый мужик, но тогда он мне показался каким-то святителем Николаем, спустившимся с неба нам помочь.

– Ты идешь с «Михалыча»? Как до него дойти?

– Идете прямо, потом направо, узкая тропа и вниз.

– Помоги нам, пожалуйста, – еле проговорил мой товарищ.

Он посмотрел на нас взглядом, как будто секунду раздумывал:

– Конечно, помогу.

Он кинул рюкзак в колею, мы подняли «Тихона» так, что его руки были на наших плечах, и двинулись вперед по скользкой тропе.

Наступать на раненую ногу теперь было еще больнее, все тело сгибалось под тяжестью двойного груза. Он казался очень тяжелым. В других, обычных жизненных условиях я бы не смог его тащить. Но здесь решался вопрос жизни и смерти, моей и моего товарища. Выбора просто не было. Мы должны выжить.

Наш путник включил маленький фонарик, чтобы освещать дорогу. Без него не видно, где поваленные ветки, ямы. Мы втроем поскальзывались на ледяной тропе, падали, вставали, орали от боли.

Где-то впереди был незаметный поворот направо. Без нашего помощника два раненых бойца не заметили бы его и прошли мимо.

– Да где же этот поворот? – стонал «Тихон».

– Скоро, скоро, братан, дойдем, терпи.

– Вроде здесь направо, – прокричал путник.

Это прибавляло сил. До первого блиндажа, наверное, еще метров 100, не больше. Блиндажи очень плохо видно в темноте. Глаза впиваются в темноту, чтобы увидеть свое спасение.

Наконец мы достигли заветной точки. Это был блиндаж «Вишня». Я закричал внутрь: «Мужики, это «Полярник»! Помогите дотащить, мы триста!»

Наш седобородый помощник куда-то пропал, я не успел ему даже сказать спасибо. Из «Вишни» выползли два бойца. Один из них провожал нас на штурм час назад. Они бодро подхватили раненого: «Вам надо дойти до «Михалыча». Идем, вам навстречу выходит группа эвакуации». Нужно пройти еще метров 100.

«Сейчас дойдем до «Михалыча», и мы спасены», – крутилось у меня в голове.

Мы спускались по скользкой тропе вниз. Она была, как каток в новогодние праздники. Но теперь раненого товарища несли двое здоровых бойцов, а мне лишь оставалось ковылять за ними. Я старался спешить, поскальзывался на льду и падал, зацеплялся за лежащие на тропе бревна.

– Да где же эта группа эвакуации? – ругались мужики.

Мы прошли уже полпути, но группы все еще не было. Недалеко от «Михалыча» началась суета – другой проводник заводил новую группу на штурм, и за нами выскочила группа эвакуации. Мы все одновременно оказались в одной точке. Ночью, в полной темноте тяжело было разобрать, кто из какой группы и куда идет. Я ориентировался на своего товарища, которого несли бойцы.

Эвакуационная группа ловко подхватила раненого. Оставалось добраться совсем немного. Медики впереди уже спускали ко входу блиндажа.

– Где еще «трехсотый»?

– Я здесь, иду, иду.

В паре метров от входа в блиндаж в овраге висело на высоте около метра большое поваленное дерево. Я из последних сил перелез через него и упал на больную ногу.

– Быстрее, быстрее, – кричал медик.

Я заорал от боли, пополз дальше. Скинул автоматы слева от входа, у ствола другого лежащего дерева, и нырнул головой вперед в узкий земляной проход блиндажа. Мы были у «Михалыча». Я думал, что уже спасен.