Чэвэкашник вел раненного в голову, я взял под плечо раненного в ногу. Мне самому было тяжело идти, но нужно было тащить на себе более высокого и тяжелого бойца. Первая пара уже ушла далеко вперед, мы значительно отставали. В полной темноте, идя по «открытке», случайно оступился и сильно ударился ногой о неразорвавшийся артиллерийский снаряд 152 или 155 мм. Товарищ тоже упал и закричал от боли. На моих ногах не было живого места после того, как я полз по мерзлой земле, сейчас прибавился сильный ушиб о снаряд. Теперь мы хромали вдвоем.

Дойдя до леса, включили фонарики на зажигалках – без них увидеть тропу было бы нереально. Существуют споры на тему, можно ли светить фонариками на передней линии. В большинстве случаев это строго запрещено, но в ряде случаев допустимо. В ночное время противник использует коптеры с тепловизорами. Мы проводили эксперименты – тепловизор не видит свет. И если твой фонарик не находится в прямой видимости наблюдателей на той стороне – им пользоваться можно.

Вскоре стало ясно, что один я раненого не вытащу. Чэвэкашник подхватил его с другой стороны, оставив своего бойца с проводником. Фонарик работал тускло, и мы время от времени уходили с тропы. Раненый орал матом, что мы не туда его ведем и взорвемся на мине. По пути встречались непонятные предметы цилиндрической формы, мы осторожно их обходили. Возможно, это и были те новые натовские боеприпасы, которых мы раньше не встречали.

Пройдя треть пути, мы встретились с двумя проводниками. Им было приказано отвести нас, а нашему проводнику идти обратно. Я несказанно обрадовался, узнав в одном из голосов моего товарища с позывным «Дым».

Мы дружили в учебке, но потом он оказался в разведке, а я – в штурмовиках. В последнее время разведка осуществляла роль такелажников и проводников. По нескольку раз в день они ходили по этой тропе, заводили бойцов и забирали раненых. Постоянно под присмотром вражеских коптеров и под артогнем.

– Здорово, «Дым»!

– Оо, «Полярник»! Я как знал, что скоро тебя встречу! Предчувствие такое было, что на днях тебя эвакуируют!

– «Броню» не видел?

– Не пересекся, но слышал, что он триста, его отправили в госпиталь. Ты как?

– Контужен, но живой.

– Красавчик! Ладно, надо быстрее идти.

– Заменишь меня с раненым? Я еле иду.

Теперь задача намного упростилась: я тихонько похрамывал за проводником, сзади тащили раненых. По тропинке случайно пнул какую-то бутылку, она оказалась наполовину полной, хоть и замерзшей… Это был настоящий подарок. Я жадно сделал несколько глотков, силы сразу прибавились, и передал ее раненому:

– Держи воду, только ребятам оставь.

На следующей небольшой остановке я дал попить парням. На дне остался лед, я разломал его руками и по пути заглатывал маленькие куски холодного льда. Это было блаженство.

Мы сделали большую остановку на «Буденном». Старший этого блиндажа – радушный пожилой санитар. В его теплом укрытии были кровати, стулья и даже был свет. Он угостил всех чаем и сигаретами, осмотрел раны, мне дал какую-то таблетку. Об этом человеке остались самые теплые воспоминания. В обустроенном им блиндаже ты восстанавливаешься не только физически, но и морально. Иногда доброе слово и кружка горячего чая дороже всех богатств земных.

Спустя небольшое время мы уже на «ноле». Было немного времени пообщаться с «Дымом». На войне проявляется характер человека, и мне бросилось в глаза, что за последние недели «Дым» стал как бы упрямее и тверже. Он решительно командовал бойцами, которых заводил, всегда вел себя бесстрашно. Но его хорошее чувство юмора никуда не делось, он так же шутил про нашу ситуацию и даже про себя.

– Как ты тут служишь, расскажи? – спросил я его.

– Нашел себе броник полегче и гоняю по этому лесу каждый день, уже каждый кустик знаю, – рассмеялся он.

– Налегке ходишь, без автомата?

– Да, иногда и броник не надеваю, лишний груз.

– Ну ты даешь. Прилетает же на тропу.

– Ну а что поделать. Иду просто в одном ритме, главное – дыхание не сбить. Каску надел и вперед, молитву только читаю. А дальше уже как судьба будет, – снова смеется он.

– Слушай, «Алладина» не видел?

– Видел. Приперся к нам на «ноль» с каким-то коптером, его вернули на ПВД. «Полярник», я знаю, что он вас там бросил, но ты, как увидишь, его не трогай, не надо. Он своеобразный человек, Бог ему судья.

– Обещаю.

Старший позиции с позывным «Старый», крикнул, что приехала «буханка» для эвакуации, нужно грузиться.

– Уже приехала? – переспросил я.

– Ну конечно, у нас все четко и быстро, – улыбнулся «Старый».

– Слушай, «Дым», – обратился я к нему, – я принес нож американский, это трофей «Брони». Оставь его при себе, потом заберу.

– Да без проблем.

Мы по-братски попрощались, нас загрузили в «буханку», дали две полторашки воды (за что огромное им спасибо!) и отвезли в полевой госпиталь.

В полевом госпитале царит своя атмосфера: бегают врачи, медсестры, постоянный поток раненых, кому-то делают операции, кто-то сидит и ждет эвакуации.

Я подошел к медбрату и спросил, видел ли он бойца с позывным «Броня». Его фамилию я не смог вспомнить, впрочем, как и свое ФИО вспомнил не сразу. Мне сказали раздеться по пояс, осмотрели.

– От чего контузия? Что прилетело?

– Я не помню, что прилетело последним, – спустя секунду добавил: – Нас раскатывали из всего.

– Понятно. Поедешь в госпиталь на неделю, подлечишься. Вот тебе таблетки, здесь написано, как принимать.

– Спасибо, – поблагодарил я и задумчиво добавил: – Я единственный из блиндажа с контузией, остальные двести и триста.

Весь чумазый, грязный, худой, в одной футболке, я сидел на лавочке с таблетками в руке и смотрел в одну точку. В это время привезли тяжелого, молодого парня, вся одежда была в грязи и крови. Группа эвакуации быстро перенесла его носилках. Один из врачей подошел к нему и говорит:

– Он же уже двести, не дышит! Зачем привезли его?

– Как не дышит? Только что дышал!

– Упаковывайте его.

Группа эвакуации взяла черный мешок и стала перекладывать тело. «Как обидно, парень не дожил совсем немного. Ну хоть тело у родных будет», – подумал я.

На соседнем участке фронта, где идут такие же интенсивные бои, бойцам давали задачу принести хоть какую-то часть тела «двухсотого», чтобы отправить ее родственникам.

Ко мне подошла медсестра:

– Вас осмотрели?

– Да.

– Пройдите туда, там можете попить чай и прилечь.

Я обрадовался и похромал в отдельное помещение. Здесь стояли двухъярусные кровати из носилок. Почти все были заняты. Кто-то лежал с трубками в животе, кто-то бодро бегал пить чай. Слева стояли баулы с одеждой из гуманитарки, справа – полки с книгами. Я взял гражданские черные штаны, тапочки и какую-то книгу. Заварил чай, поел печенья. В первый раз за последние две недели сходил по большому в туалет и лег спать.

Свет был постоянно включен, окон не было, определить, какое сейчас время суток, не представлялось возможным. Наверное, под утро нам сказали собираться – эвакуируют дальше.

В ГАЗ-66 сначала погрузили тяжелых, потом нас. Я оказался ближе ко входу. Фронт был недалеко, и чтобы не попасть под дрон «камикадзе», водителю нужно ехать максимально быстро по разбитой дороге. Он заранее предупредил: «Парни, простите, будет очень трясти, но другого выхода нет». Впрочем, парни не оценили, особенно лежачие, и материли его всю дорогу всеми словами, которые знали.

После часа тряски мы приехали во второй госпиталь. Я начал приходить в себя. Здесь работала мобильная связь. Нужно связаться с родными, сообщить им, что я жив, но телефон было найти сложно, тем более звонить здесь запрещено.

Система эвакуации на войне происходит следующим образом. Тяжелораненых стараются отправить сразу в Россию (вертолетом, самолетом), остальных переводят из одного госпиталя в другой в зависимости от степени ранения, осложнений, количества свободных мест. Нетяжелые могут сменить до 10 госпиталей, пока их либо отправят в Россию, либо, подлеченных, вскоре снова обратно на передок. В каждом пункте ты заново проходишь осмотр, твоя судьба зависит не только от тяжести увечий, но и от настроения врача. Диагноз может измениться несколько раз.

Так же и в моем случае врач, проводивший осмотр, отменил решение прошлого врача и сказал, что я поеду лечиться в расположение своей части. Спустя несколько часов за мной приехал наш военный медик с позывным «Учитель». Это опытный вагнеровец, который всегда относился к нам со вниманием. На НПВ он делал ежедневный обход, спрашивал про здоровье, давал лекарства, какие у него были.

Он забрал меня и еще одного товарища с позывным «Клаус», и мы вернулись в место дислокации.

– Все нормально будет, парни: сделаем вам по 5 капельниц от контузии, я скажу, чтобы вас в это время не ставили в наряды.

– Спасибо, док! А когда будет баня? Три недели не мылись.

– Через два дня, раньше не получится.

На ПВД нас первым делом привезли к штабу отметиться. Получив телефон (который сдавал ранее), я сразу же его включил, но позвонить родным сейчас не было возможности. Мне сразу же в штабе выдали броник и каску. Бронежилет достался хороший, с защитой паха и плеч, раньше он был у «Учителя». На каске был изображен языческий символ, но особо выбора не было, пришлось ее взять.

В это же время моя жена, которая не получала от меня известий несколько недель, зная, что мой телефон сейчас выключен, по какому-то предчувствию позвонила мне. Она очень долго меня ждала, и терпеть разлуку больше не было сил. Услышав гудки, не поняв, что происходит, испугавшись, она скинула и начала писать.

Я еле ходил, но теперь на мне снова были бронежилет и каска, и выдали еще баул с личными вещами, под которым я еле переставлял ноги.

На выходе со склада я встретил «Алладина».

– Здорово, «Алладин»!

– Привет, «Полярник»! – с недоверием он посмотрел на меня.

Я вспомнил просьбу «Дыма» и сменил тон:

– Ты куда пропал-то?

– Я шел за продуктами, нашел украинский дрон, подобрал его и решил отнести командиру.

– Зачем?

– Вдруг там важная информация.

На самом деле поднимать какие бы то ни было коптеры нельзя, либо делать это надо очень осторожно. Нередко противник начиняет их взрывными устройствами, которые взрываются при контакте, или обмазывает ядовитыми веществами, которые впоследствии вызывают сильное отравление.

Я не стал ему больше ничего говорить и потихоньку пошел в располагу.

В современной войне важным принципом является рассредоточение войск. Любое скопление военнослужащих легко считывается разведкой, и по нему оперативно наносится удар каким-нибудь «хаймерсом» или чем-то подобным. Чем ближе группировка находится к ЛБС, тем меньшими группами нужно находиться. В нашем случае мы жили в нескольких покинутых людьми, заброшенных зданиях. На окнах осуществлялась светомаскировка (обычно они просто забивались наглухо), исключался ночью свет фонариками, и минимизировались все перемещения личного состава. Тем не менее со временем противник нас обнаруживал (возможно, не без помощи местного населения) и направлял к нам дрон «камикадзе» или отрабатывал артогнем. Приходилось менять место дислокации.

В этот раз меня поселили в новое здание. Внутри была выкинута вся мебель и везде постелены на пол карематы. Слева стоял стол с продуктами: тушенка, кабачковая икра, вафли, «роллтоны» и чай. Помещение отапливалось одной тепловой пушкой, которая еле грела, причем, если включаешь чайник, ее нужно выключать, чтобы не коротнуло.

Конечно, первым делом я позвонил жене и маме. В их голосах от переполнявших чувств проскакивали нотки радостных слез. Я не представляю, как тяжело нашим родным ждать нас дома. Воин свыкается, смиряется со своей судьбой, проще смотрит на смерть и готов к ней, но твои родственники не готовы это принять. Их внутренне разрывает от тревоги. И как им объяснить, чтобы не переживали так сильно, если действительно с тобой сейчас случается все самое страшное, что только можно представить. Ведь война – это ад на земле, в котором возможно все, что только может придумать человек.

Я успокаивал их, что у меня все хорошо, я жив, здоров. Супруге рассказал, что была легкая контузия, но сейчас уже пришел в себя. Уверял, что и дальше со мной ничего не случится. Это большая радость – услышать родной голос, и такая же большая грусть, что ты не можешь быть рядом.

Я расположился в смежной комнате со знакомым мне бойцом «Парашютом» и двумя якутами. Один из якутов, когда увидел мою каску, изменился в лице:

– Откуда у тебя эта каска? – с удивлением спросил он.

– В штабе дали.

– На ней изображен якутский оберег, он приносит удачу. Отдай ее мне?

– Без проблем, найди замену, отдам тебе ее.

Мне нужно было на рынок – исполнить наши с «Броней» планы: поесть шашлыка, закупиться минералкой (пить хотелось очень сильно) плюс купить теплые штаны (на улице была минусовая температура), перчатки и рюкзак. Но сил туда идти не было, и я договорился с «Клаусом» сегодня сходить только на капельницу.

Медчасть располагалась в другом доме. Старший блиндажа запросил по рации:

– Два бойца на капельницу через 15 минут[12]…

– Принял. Пусть идут.

В медпункте нас встретил добродушный пожилой врач. По национальности он был, наверное, узбек, но старого советского воспитания, прожил большую часть в жизни в Сергиевом Посаде. Когда началась война, он, кандидат медицинских наук, пошел добровольцем, обменял кабинет и должность на военную форму рядового. Нам было непривычно встретить на войне человека, который относится к тебе с такой теплотой и заботой. Он действительно любил свою работу и со вниманием относился к каждому страждущему. Именно таким и должен быть врач.

После капельницы мне значительно полегчало, я стал лучше ходить, появились силы, аппетит, и настроение улучшилось. За прошедшие 12 дней я похудел на 9 килограммов. В нашем доме я постоянно ел тушенку и «роллтон», но больше всего хотелось именно пить. Это было невероятное чувство – можно есть и пить сколько хочешь. По пути из медпункта мы с «Клаусом» зашли в магазин, я взял фруктов и овощей для салата. Но до салата дело не дошло, помидоры и огурцы я съел по одному, поделившись с товарищами.

В помещении было холодно. Я залез в одежде в спальник и отдыхал. Немного работал интернет, здесь можно пользоваться телефоном. Мы переписывались с женой, она делилась своими переживаниями и размышлениями, я ее успокаивал:

«Все в руках Божьих. У меня пока все хорошо. Надо радоваться тому, что все сейчас хорошо. Желаю тебе чувствовать радость, а не грузить голову чем-то ненужным. Я, например, голову ничем не гружу, только молитва. И делаю то, что мне говорят».

«Ты нам очень нужен, нужен многим людям, которые с тобой близки, нужен этому миру – еще много чего предстоит сделать. Пожалуйста, береги себя».

Здесь и сейчас мне стало ясно, что, уходя добровольцем, ты обрекаешь на страдания не только себя, но и своих близких. Тебе тяжело, но близким тоже тяжело по-своему. Дай Бог, если ты вернешься живым, а если нет? Это запустит неотвратимый и глубокий процесс горя в жизни близких людей, которые теперь будут жить в новой реальности, без тебя.

«Любимая, я хотел попросить у тебя прощения за все. Когда чем-то обижал тебя, был не прав, раздражал тебя. Прости, что поехал сюда и обрек всех нас на страдания. Ты знай, что все это пройдет и потом будет все хорошо!»

«Все, что было, совсем не имеет теперь для меня значения, я ни на что не обижаюсь на тебя уже. Ты мне очень дорог. И ты меня прости. Я тебя люблю и обязательно дождусь живым и здоровым. Господь сохранит тебя».

«Бог очень добр, и он меня спас множество раз. Было очень много опасных моментов, а как-то вечером я заполз живой в блиндаж, весь в грязи упал на товарищей и так возопил в душе, что это невозможно было вам не услышать. Я перебирал в памяти всех родных и близких, благодарил за молитвы. Я больше всего думал о тебе, что, когда я приеду, мы будем вместе все делать и будет все прекрасно!»

«То, что происходило с тобой, страшно даже представить. Спасибо Богу и тебе за твою силу духа! Ты мне последние дни часто снился. Я чувствовала твое состояние. Два дня во сне ты был рядом, но практически не шевелился, как будто твои движения были чем-то ограничены и ты был сильно измотан, устал. Ты прижимался к стене и хотел быть незаметным. Я благодарна Богу, что могу тебя видеть во сне. Я очень сильно молюсь о твоем душевном состоянии. Я представляю, насколько сложно видеть все, что ты там видишь, и делать то, что ты делаешь».

«Да, я хотел быть незаметным. Я крался».

И далее:

«Не беспокойся о моем состоянии. Сейчас у меня очень чистое и хорошее душевное состояние. А сейчас, когда я в тепле и сыт, у меня все отлично!»

«Когда тебя снова отправляют?»

«Сказали, неделю-полторы меня трогать не будут. Плюс через десять дней привезут гуманитарку, которую я организовал, поэтому наверняка скоро не отправят».

«Так все это страшно».

«Когда я шел туда в первый раз, ничего не знал, но теперь я там знаю что и как. Прорвемся, не переживай».

Я обустроился спать и проспал до утра. Было холодно, но это казалось полной ерундой после сырого холодного блиндажа. Когда я встал с пола, сильно закружилась голова – последствие контузии. Несколько минут ушло на то, чтобы понять, где я нахожусь, и прийти в себя. Очень сильно при ходьбе шатало из стороны в сторону. Теперь такое состояние стало регулярным. Уже по прошествии месяцев, когда я был дома, регулярно просыпался по ночам, не понимая, где я нахожусь. Мысленно мы остаемся на войне, в своем блиндаже.

На второй день я также отъедался, много пил и лежал. На рынок сил снова не было, решили отложить на завтра. Как раз завтра планировалась баня, которую я очень ждал.

Несмотря на обещание, меня поставили на дежурство с 12 до 3 часов ночи, совместно с «Клаусом».

Вечером на обход к нам пришел начальник караула с каким-то парнем. Это оказался новый старшина. Раньше он был в разведке (проводником), потом на «нуле» упал с лестницы и повредил колено. Его назначили на должность на ПВД. Я предложил чаю, у них был с собой сникерс, который мы разделили.

– Парни, – обратился старшина, – у нас новые правила, теперь все передвижения в пределах зданий до 13 часов. И только по два человека. Как всегда, по рации отпрашиваемся. Кто нарушает правила, будет сидеть в яме.

Ямой у нас был подвал одного из домов – обычное земляное углубление под полом, где раньше хранили картошку и банки с соленьями.

Меня это рассмешило:

– Ты нашел чем пугать – ямой! Да после того, где мы были, любая яма покажется курортом!

Он как-то замялся и перевел тему. Мне подумалось, что он сам не был на тех позициях, где были мы. Пугать штурмовиков ямой – это просто смешно.

– Слушай, начкар, – обратился я к начальнику караула, когда он уже собирался уходить, – мне штаны нужны теплые, это у кого спросить?

– Это ко мне. Но у нас нет сейчас.

– На складе нет?

– Там как бы есть, но мы не выдаем.

– Это как так?

– Хочешь штаны тебе дам «двухсотого»?

– Зачем мне «двухсотого»? Мне нормальные нужны.

– А они нормальные. Я сам в штанах «двухсотого» хожу, с вещевого склада, – ответил он, показывая на них.

– Не, спасибо, я на рынке куплю.

«Хоть бы постеснялся говорить, что в штанах “двухсотого” ходит!» – подумал я про себя.

До наряда надо было немного поспать. Я зашел в нашу комнату и увидел задумчивого «Парашюта».

– О чем думаешь?

– О том, что я не выйду в следующий раз живым со штурма.

– Ты зря так говоришь. Как ты думаешь – так в жизни и случается. Я советую тебе пересмотреть свои взгляды.

– Смотри. Я был на двух штурмах. В первый раз у нас из тройки один двести, один триста. И во второй раз также. Оба раза я выходил живым. По статистике, я не переживу третий штурм.

– Все в руках Божьих. Переживешь! Два раза Бог тебя спас и в третий спасет. Просто надо верить и делать то, что должен.

«Парашют» молчал, погрузившись в свои размышления.

– Может быть, все от случая зависит, а не от Бога?

– Просто ты еще этого не понял. Если бы все управлялось случаем, то мы бы не пережили все то, что прошли.

Я помню, как он пришел к нам после первого штурма. Весь грязный, трясущийся, на нем не было лица. Мы с ребятами обступили его со всех сторон, чтобы услышать, как он сходил на БЗ. Он подробно рассказал, как они заходили, как штурманули бетонный бункер, взяли пленного, пережили обстрел, откатились. Все были раненые и контуженые, на нем – ни царапины.

В этих случаях я вспоминаю одного моего друга. Подписав контракт на 3 месяца в «Ахмате», он из 90 дней провел на штурмах около 80. Это были активные штурмовые действия на самом на тот момент напряженном участке фронта. Он был гранатометчиком – приоритетной целью для противника, и, это поразительно, он не получил ни одного ранения. Обычно штурмовики столько не живут, но есть какие-то невероятные исключения. Ничем другим, кроме как чудом, это объяснить нельзя.

Поспать толком до смены не удалось. Я попросил у товарища автомат (мне еще не выдали новый) и ушел дежурить. Охрана ПВД не такая строгая, как караульная служба, но, конечно, более опасная. Пока один дежурит, второй боец может пойти перекусить или в туалет. Важно лишь внимательно наблюдать и держать автомат наготове.

Накануне намело немного снега, сейчас снова стало теплеть. Мы с «Клаусом» стояли под маск-сетью и общались. Он рассказал, что последние дни они были на Двойке и их тоже травили газом:

– На нас скинули сразу три газовые гранаты. Мы закрывали щели как могли, но все равно многие сильно траванулись, чуть не до смерти. Но выкурить нас им все равно не удалось. У меня после этого голос какой-то хриплый стал. Никак не проходит.

– Наверное, уже не пройдет. Газом активно травили в Первую мировую войну. Говорят, у Гитлера был такой голос, потому что он тоже газом надышался. Причем, заметь, фашисты, какими бы зверюгами ни были, во Вторую мировую газ не использовали, в отличие от хохлов.

Послышался грохот гусениц. Мы выглянули за забор и увидели танк Т72Б3 с «мангалом», проезжающий по асфальту.

– Ты видел на передке танки?

– Нет, ни одного.

– Я тоже. В боях нашей интенсивности танки работают издалека. А если кто и доезжает до передка, то быстро превращается в груду металла.

Так прошел час за часом. Оставалось 15 минут до конца смены. Я уже представлял, как скоро лягу в спальник и высплюсь, в то время как к воротам подъехала «буханка». Установленным порядком я запросил пароль.

– Открывай давай! Не знаю я пароли, – крикнул ротный. Он действительно никогда не знал пароли.

Проходя мимо нас, он посветил мне фонариком в лицо и сказал мне тоже зайти в дом. Включил свет, всех разбудил, сказал собираться «по боевой» всем, кроме нескольких бойцов.

– Так, «Полярник», тоже собирайся.

– Я ж только вчера приехал с контузией. Мне еще капельницы делать.

– Ничего не знаю, собирайся. У меня людей нет, выгребаю всех, кого можно.

– У меня даже автомата нет.

– Выдадим.

Еще у меня не было теплых штанов и перчаток. Пришлось надеть на себя все штаны, которые были, включая гражданские, полученные по гуманитарке. Перчатки дал один из мужиков, который оставался на ПВД. Я их ему уже не верну.

В суете я лишь успел написать супруге короткое сообщение: «Поехал».