Как-то неестественно тихо было этим солнечным морозным утром. Обстрела не было. Склон объяло глубокое безмолвие.

– Мужики, слышите?

– Что?

– Тишина.

– Да… и даже коптеры реже летают. Аж звон стоит в ушах от тишины.

– Затишье перед бурей? Это не к добру.

Губы давно высохли, говорить было тяжело. Мы сидели в этой тишине, смотрели в стенку и молчали.

– «Броня», какой мы тут день?

– Седьмой. Может, восьмой.

– Может, и девятый.

– Ничего, нормально. Еще можем здесь продержаться. Сюда сложно зайти, но выйти отсюда еще сложнее. Высота невозврата.

– «Броня», как выйдем отсюда, сходим шашлыка поесть на рынок. Помнишь, там кафешка есть с шашлыком?

– Обязательно сходим.

– Но первым делом куплю себе много воды. Пару полторашек сразу выпью.

Но поесть шашлыка на рынке в ближайшие месяцы нам с «Броней» была не судьба.

– Что происходит сейчас, кто-то понимает? Пинг-понга нет… Может, нас окружили, линия фронта передвинулась, и мы в окружении?

– Да мы и так в окружении.

В тишине послышался звук техники. Мы не поверили и подумали, что нам показалось. Это было что-то нереальное, но действительно мы слышали гул мотора. Он раздавался со стороны противника.

Непонятно, как могла произойти такая дерзость. Мы заходили сюда по серости, пешком 7 километров, под постоянным обстрелом снарядов. Многие не смогли до первого блиндажа дойти, не говоря уже про наши позиции. А хохол просто подъезжает сюда на грузовиках или БТРах и среди ясного дня спокойно выгружает бойцов!

– «Броня» – «Заре», «Броня» – «Заре»!

– «Заря» на связи.

– Перейди на личку. Как принял?

Через минуту:

– Это «Заря», слушаю.

– Слышим звуки техники. 200–300 метров от нас дальше по склону. Что-то происходит. Нас сегодня не обстреливают.

– А, это у них ротация сегодня.

Мы молча посмотрели с «Броней» друг на друга. О чем-то говорить больше не хотелось.

Это был единственный день, когда нас почти не обстреливали. Но погода была хорошая, коптеры летали и отслеживали нас.

– Слушай, «Броня» у меня с прошлого дня такая штука: глаза закрываю – вспышки в глазах. Открываю – и снова вспышки уже с открытыми глазами. Не могу от этого избавиться.

– В ушах звенит?

– Постоянно.

– Привыкай.

Мы посмеялись. Каждый из нас был в той или иной степени контужен. Невозможно сидеть здесь и остаться целым.

На гражданке меня мучали сильные головные боли. Мигрень накрывала раз или два в неделю такой силы, что было больно даже думать. Удивительный случай, но после полученных контузий все прошло. Как говорят в народе, клин выбивается клином.

День продолжался, мы заварили горячий кофе, открыли кашу с тушенкой. Общались о гражданке, пытались шутить, обсуждали противника. Неожиданно один из новых бойцов в шутку заговорил по-украински.

Не знаю, кто как это воспринял, но, признаться, в этот момент я напрягся. Но оказалось, что боец родом из Донецка и поэтому «размовляет» без акцента.

На фронте с обеих сторон было немало печальных случаев диверсий. Например, говорят, ближе к началу войны несколько украинских диверсантов переоделись в наш пиксель и вышли к русским позициям:

– Кто такие?

– Свои.

– Номер подразделения?

– Не помним. Мы «мобики».

В итоге прожили среди наших несколько недель, и одной ночью во время дежурства ударами шомпола в ухо убили несколько десятков русских.

Этот же дончанин рассказал другую историю. Донецким была поставлена задача взять окоп. Они нашли украинскую форму, наклеили желтый скотч, подошли к окопу:

– Кто там?

– Свiй, хлопцi!

Они расположились, попили у них чаю и, когда те расслабились, достали автоматы и взяли всех в плен.

Война требует смекалки. Как и специальных навыков.

Пока не бомбили, мы немного расширяли блиндаж. Так прошел еще один день, день передышки.

От критического недостатка еды и воды все тело очень ослабло, а в мыслях творился какой-то хаос. Все смешалось: воспоминания, реальность, чувства, голоса по рации. Я все так же молился, но все было перемешано с другими мыслями. В приступе этого состояния, во время отчета по рации в голове послышалось: «Господи, помоги! Как принял?»