Вчера днем отец разрешил мне спросить Дюсселя, не будет ли он столь любезен, чтобы позволить мне (видите, какая я вежливая?) использовать стол в нашей комнате два дня в неделю, с четырех до пяти тридцати. Я уже сижу там каждый день с двух тридцати до четырех, пока Дюссель дремлет, но в остальное время комната и стол для меня недоступны. Невозможно заниматься днем в соседней комнате, потому что там слишком много всего происходит. Кроме того, отец иногда любит после обеда посидеть за столом.

Так что просьба казалась разумной, и я очень вежливо спросила Дюсселя. Как вы думаете, что ответил ученый джентльмен? «Нет». Просто «Нет»!

Я пришла в ярость и не собиралась позволять так обращаться со мной. Я поинтересовалась у него причиной этого «нет», но это ничего не дало. Суть его ответа сводилась к следующему: «Знаешь, мне тоже нужно заниматься, и если я не смогу это делать во второй половине дня, то я вообще не смогу выбрать время. Мне нужно закончить работу, которую я для себя определил; иначе нет смысла начинать. Кроме того, ты несерьезно относишься к учебе. Мифология – это что за работа? Чтение и вязание тоже не в счет. Я пользуюсь этим столом и не собираюсь его уступать!»

Я ответила: «Господин Дюссель, я серьезно отношусь к своей работе. Я не могу заниматься в соседней комнате во второй половине дня, и я была бы признательна, если бы вы передумали!»

Сказав эти слова, оскорбленная Анна развернулась кругом и сделала вид, что ученого доктора здесь нет. Я кипела от ярости и думала, что Дюссель был невероятно груб (каким он, безусловно, и был) и что я была очень вежлива.

В тот вечер, когда мне удалось поговорить с Пимом, я рассказала ему, что произошло, и мы обсудили, каким должен быть мой следующий шаг, потому что я не собиралась сдаваться и предпочитала разобраться с этим вопросом самостоятельно. Пим помог мне получить примерное представление о том, как найти подход к Дюсселю, но предупредил, что нужно подождать до завтра, так как я была вся на нервах. Я проигнорировала последнюю часть совета и, помыв посуду, ждала Дюсселя. Пим сидел по соседству, и это успокаивало.

Я начала: «Господин Дюссель, вы, кажется, считаете, что дальнейшее обсуждение этого вопроса бессмысленным, но я прошу вас передумать».

Дюссель подарил мне свою самую очаровательную улыбку и сказал: «Я всегда готов обсудить этот вопрос, хотя он уже решен».

Я продолжала говорить, несмотря на то, что Дюссель неоднократно перебивал меня. «Когда вы впервые пришли сюда, – сказала я, – мы договорились, что поделим эту комнату на двоих. Если бы мы разделили ее справедливо, у вас было бы все утро, а у меня вся вторая половина дня! Я не прошу так много, но два дня в неделю кажется мне разумным.

Дюссель подскочил со стула, словно сел на булавку. «Какое ты имеешь право заявлять свои права на комнату? Куда мне идти? Может быть, мне надо попросить ван Даана отгородить мне укромный уголок на чердаке? Ты не единственная здесь, кто не может найти тихое место для работы. Ты всегда ищешь ссоры. Если бы твоя сестра Марго, у которой больше прав на рабочее место, чем у тебя, пришла бы ко мне с той же просьбой, я бы даже не подумал отказать, но ты…»

И он снова поднял тему мифологии и вязания, и Анну снова оскорбили. Тем не менее я не выказала никаких признаков этого и дала возможность Дюсселю договорить: «Но нет, с тобой невозможно разговаривать. Ты постыдно эгоцентрична. Когда ты добиваешься своего, никто другой не имеет значения. Я никогда не встречал такого ребенка. Но после всего сказанного и сделанного я просто обязан сделать по-твоему, так как я не хочу, чтобы люди потом говорили, что Анна Франк завалила экзамены, потому что господин Дюссель отказался уступить свой стол!»

Он продолжал… в том же духе, пока не понесся такой поток слов, что я едва ли могла за ним следить. В какой-то момент у меня проскользнула мысль: «Одна ложь. Сейчас я так тресну по его уродливой роже, что он отскочит от стены!» Но в следующую секунду я подумала: «Успокойся, он не стоит того, чтобы из-за него так расстраиваться!»

Наконец ярость господина Дюсселя улеглась, и он вышел из комнаты с выражением триумфа на лице, к которому примешивался гнев, карманы его пиджака топорщились от еды.

Я подбежала к отцу и рассказала всю историю или, по крайней мере, то, чего он сам не слышал. Пим решил поговорить с Дюсселем в тот же вечер, и они проговорили более получаса. Сначала они обсудили, следует ли разрешить Анне пользоваться столом, да или нет. Отец сказал, что они с Дюсселем уже однажды обсуждали эту тему, и тогда он заявил, что согласен с Дюсселем, потому что не хотел возражать старшему на глазах у младшего, но что и тогда он не считал это справедливым. Дюссель думал, что я не имею права говорить так, будто он незваный гость, претендующий на все, что находится в поле зрения. Но отец сильно запротестовал, так как он лично не слышал, чтобы я говорила что-то подобное. Беседа протекала ни шатко ни валко: отец защищал меня от обвинений в «эгоизме» и «бессмысленной активности», а Дюссель все время ворчал.

В конце концов Дюсселю пришлось сдаться, и мне была предоставлена возможность работать два раза в неделю без перерыва. Дюссель выглядел очень угрюмо, не разговаривал со мной два дня и сам старался занимать стол с пяти до пяти тридцати – все очень по-детски, конечно.

Всякий, кто в пятьдесят четыре года является мелочным и педантичным, таким родился и никогда не изменится.

Вторник, 13 июля 1943 года